— Эх, грушки снились! — вздыхал он каждое утро.
— Хи! — хикал Хичкин. — Когда груши снятся, это к слезам.
Хичкин любил разгадывать сны.
— Может, кому и придется повыть, — зловеще пророчил Маслов.
Яблоки и груши, действительно, были до того соблазнительны, что глаз от них не оторвать. Ребята минут двадцать сидели в кустах неподалеку от сада, глотая слюну.
— Ух ты ж и груши! — вертел головой Маслов.
— Яблочки тоже на полотно просятся, — соглашался художник Зюзин.
— А больше всего в рот, — буркнул Трояцкий.
Миколка молчал. Северинова мало интересовало садоводство, он больше прислушивался к теньканью синиц, которые веселой стайкой порхали в вершинах деревьев. Очевидно, родители вели куда-то свою семью. Семейка была немаленькая — казалось, по всему лесу пищали, перекликаясь, крохотные пташки. Андрей насчитал их уже с десяток, а они все пролетали, звали друг друга, молодые догоняли старых, заглядывали им в клювики.
Окружающая природа казалась Андрею сказочной. Он жил все время в безлесной местности. То родители в Донбассе строили металлургические заводы, и Андрей там видел только лес заводских труб, телеграфных столбов да вышек электропередач высокого напряжения; то жил в Китае, а там лесов тоже немного, чаще невысокие серые горы, выжженные солнцем, обдутые резкими ветрами. А тут росли вековые дубы, раскидистые, дуплистые, с еще зелеными пышными кронами, полные сил и жизненных соков. Корабельные, отлитые из золота сосны, словно почетная стража, стояли по сторонам могучих дубов, перешептываясь в поднебесье своими реденькими вершинами.
Все здесь очаровывало, изумляло Андрея. Забыв о ребятах, он прислушивался к лесному гомону.
А у Конопельского был свой замысел. Он не считал нужным устраивать новеньким приятные сюрпризы. Больше того, он придумал Андрею сюрприз куда коварнее и опаснее, чем для многих его предшественников. Больно уж независимым, знающим себе цену показался ему этот новенький. Нужно было сбить с него спесь, унизить в глазах остальных, уничтожить, дать понять, что он против коллектива ничего не значит, что коллектив есть та сила, которая подчиняет себе всех и делает все, что захочет.
— Не туда смотришь, мистер, — обратился Конопельский к замечтавшемуся Андрею. — Глянь-ка вон на те произведения природы.
Только теперь Северинов увидел то, с чего не сводили глаз ребята. Сад являлся как бы продолжением могучего леса, как бы логическим его завершением. Было бы просто удивительно, если бы этакая красота природы не дополнялась краснобокими яблоками, душистыми желтыми грушами, фиолетовыми и коричнево-розовыми сливами, круглыми, как бильярдные шары, персиками.
— Чудный сад! — покрутил головой Северинов.
— Наверное, то же самое сказал бы и Ньютон, — иронически заметил Конопельский. — Вам, очевидно, известно, мистер, какую теорию открыл он в таком вот саду?
Андрей ничего не ответил, только подозрительно покосился на Конопельского: ты, мол, что? Насмехаться вздумал?
Конопельский не заметил его взгляда, продолжал свое:
— Еще бы, мистер изучал и физику, и механику, и, безусловно, как представитель высшего класса млекопитающих знает, что такое закон тяготения, и, естественно, может объяснить тот факт, почему нас притянул, как магнитом, именно этот сказочный сад, в котором дозревают такие чудесные дары природы и ждут к себе соответствующего внимания образцовой спальни нашего интерната.
— Вы надумали воровать? — поднял брови Андрей.
Конопельский сощурился, погасив на дне зениц лукавые искорки:
— Мистер! Что за выражения? В какой школе вас воспитывали? Воровать! Разве можно? Что вы, что вы, уважаемый! Нам воровать пролетарская совесть не позволяет. Мы на социалистической основе — поделимся излишками, вот и все, и опять же помощь окажем дедушке: то ему самому надо спину гнуть, а тут приходят молодые люди приятной наружности и осуществляют закон Ньютона...
— Ничего себе социалистическая основа, — перебил его Северинов.
Конопельский не гасил уже грозных молний в своих глазах.
— Как вам, мистер, угодно. Но не хватит ли теоретических изощрений? Не пора ли перейти к практике? Масло! А не кажется ли тебе, что теория без практики слепа?
Маслов целиком с этим был согласен.
— Чего же здесь долго разглагольствовать? Время не ждет, скоро ужинать позовут. Пусть идут новенький и Курилка.
Миколка до этого с любопытством посматривал на Северинова — и жаль его, и посмотреть хочется, какому испытанию подвергнут его интернатовцы (оба эти чувства боролись в нем). Но, услышав, что вместе с новеньким должен пойти на преступление и он, Миколка возмутился, запротестовал: