И только один-единственный человек, один-единственный педагог из всей армии педагогов правильно понял и оценил ее сокровище, — это Мария Африкановна. Именно поэтому к ней и притащила сейчас своего единственного сыночка перепуганная насмерть мамаша, в надежде найти защиту.
— Натрепала ей Малапага про двойки. Ну, мать, конечно, раскричалась, расплакалась. Да еще недоставало — руки пустила в ход... Схватила сковороду, да сковородой... Нашла чем драться...
У Фреда даже зелеными огоньками глаза блеснули — видимо, не мог он простить сковороды. Подумать только — сковородой по ярко-зеленым штанам...
— Ну, я психанул, конечно, вырвал у нее сковороду и запустил в угол, а сам ходу из дому. И не ночевал... Всю ночь мать по улицам бегала, все закоулки облазила. А сегодня случайно на улице меня поймала... и к Маричке.
Некоторое время Фред еще полыхал гневом. Потом, успокоившись, деловито спросил:
— А ты чего тут? Строгать будут?
И Миколке так захотелось рассказать о своем горе. Не зря говорится: поделишься радостью — вдвойне радость, поделишься горем — осталось пол-горя.
Фред, выслушав его исповедь, только присвистнул. Даже про свои собственные неприятности забыл.
— Милиция взялась?! Ну, брат, тогда несдобровать...
— Но ведь я не бросал!..
— А ты докажешь? У них знаешь как: не тот вор, кто украл, а тот, кто попался...
— Но...
— Вот тебе и но. Я знаю одного дядечку — семь лет оттрубил, потом освободили. Ошибка, говорят, вышла, адью, дядечка, можете быть свободны. А у дядечки лысина во всю голову за семь лет образовалась...
Курило с перепугу не мог произнести ни слова, а Фред с увлечением излагал пред ним все, что слыхал от знакомых.
— Что же мне делать? — расстроенно смотрел на своего одноклассника Миколка.
Что делать? Что делать? Этот же вопрос застыл на устах матери Фреда. Она смотрела на Марию Африкановну, словно на чудотворную икону.
— Вы, Мария Африкановна, ведь ученый директор, вы у нас авторитет... Разве же так можно? Способному, талантливому ребенку и всё двойки да двойки? Он ведь боготворит вас, от него только и слышишь: Марич... Мария Африкановна, Мария Африкановна... Он вас пуще родной матери любит. У него одно в голове: честь своей школы...
Мария Африкановна слушала, глубокомысленно склонив голову. Солоненко с сосредоточенным видом писал протокол. Институтский завхоз с интересом рассматривал слонов и тигров на школьных плакатах и делал это с таким видом, что сразу можно было догадаться: не силен в науках сей работник научного института. Он находился на службе, и его совершенно не волновало, что его кто-то разыскивает, что он где-то нужен.
— Хорошо, — наконец изрекла Мария Африкановна. — Я сейчас лично поговорю с Альфредом.
— Поговорите, родненькая, уж я вам так буду благодарна, верните моему сердцу ребенка, верните покой мне...
В разговор вклинился Солоненко:
— Товарищ директор! Сперва закончим с Курило...
— Ах да! — схватилась за голову Мария Африкановна. — Я и забыла. Еще камень этот... Да, да... Зовите Курило.
И, обращаясь к институтскому завхозу, сказала:
— Вы себе представить не можете, что это за должность — директор школы!
Солоненко приоткрыл дверь в учительскую:
— Курило! Зайди.
Никто не вошел и не откликнулся.
— Курило!
Солоненко выглянул за дверь и сразу же вытянулся, будто перед начальством:
— Ваш Курило устроил побег, товарищ директор!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
которая ведет в логово Кесаря Кир-Кириковича
На улице Ленина отцветали каштаны. В густой листве митинговали воробьи.
Заканчивалась весна, вступало в свои права жаркое лето.
Длинен, очень длинен майский день. Но за это на него никто не жалуется. Бывает, сетуют даже: дня не хватает.
У Миколки с Фредом времени было достаточно. Они вдруг сговорились бежать. Ушли из школы и теперь не знали, куда деться. Прошлись по улице, но вскоре свернули в тихий переулок. Улица была не для них: того и гляди кто из родных или знакомых встретится.
В переулке тихо, ни души, только такси «волга» въехало одной стороной на тротуар, стоит себе преспокойно, будто дремлет. Но безлюдье ничуть не успокоило ребят, наоборот, они еще больше насторожились, притихли, пугливо оглядывались, — тишина всегда действует на людей с нечистой совестью.
Переглянулись и, не сговариваясь, юркнули в узкий подъезд. Вышли на задворки, испугали тощего кота; перейдя узкий двор, очутились в соседнем переулке. Здесь было прохладно и уютно. Развесистые липы простерли свои ветви до самых окон стареньких домиков. Липы готовились зацвести и стояли солидные, гордые собой, спокойные. Ребята вздохнули свободнее, но не надолго.