Я сквозь ветки лавровишни смотрел на Виктора. Он был метрах в трех от нас, за бетонной урной. Напарник оценил ситуацию мгновенно. Двое против одного. У них преимущество в огневой мощи и, кажется, в отсутствии страха смерти. Но у Виктора была позиция и злость.
Как только боевики отвлеклись на группу бегущих к морю, Виктор выкатился из-за урны. Это было красиво. Страшно, но красиво. Профессионально.
Он встал на одно колено, прижав приклад к плечу. Бах-бах. Двойной выстрел. Одиночными. Первый боевик дернулся. Пуля попала ему в плечо, развернув корпус. Второй мгновенно повернулся к Виктору, открывая огонь. Но Виктор уже ушел с линии огня, перекатившись за ствол толстой пальмы. Пули выбили щепки из коры там, где только что была его голова.
Виктор высунулся с другой стороны ствола. Бах. Бах. Первый боевик, раненый в плечо, даже не выронил оружие. Он перехватил автомат здоровой рукой, пытаясь поднять его.
— Да сдохни ты! — заорал мой напарник и выпустил длинную очередь.
Пули прошили грудь террориста, разрывая разгрузку. Его отбросило назад. Он упал на спину. Но даже лежа, он пытался поднять ствол! Его ноги скребли по асфальту. Он пытался встать!
Второй боевик, прикрывая напарника, пошел на сближение с пальмой. Он не прятался. Он шел прямо на выстрелы.
Виктор сменил магазин. Движения были отточенными. Ни одного лишнего жеста. Щелчок, пустой рожок на земле. Щелчок, новый на месте. Передернул затвор.
Он дождался, пока второй подойдет ближе, выдохнул и вышел из укрытия. Он стрелял не в грудь. Он стрелял в голову.
Башка боевика дернулась назад, брызги полетели на белую стену склада. Тело рухнуло мешком и затихло. На этот раз окончательно.
Виктор тут же перевел ствол на лежащего первого. Тот всё ещё шевелился, хрипел, пытаясь дотянуться до упавшего автомата. Виктор подошел к нему и сделал контрольный выстрел в упор. Тело дернулось и замерло.
Я смотрел на это, забыв дышать. Напарник вышел победителем. Он стоял над врагами, оглядываясь по сторонам. Потом он быстро наклонился, срывая с убитых подсумки с магазинами. Но я заметил странность. Виктор на секунду замер, глядя на лицо убитого, с которого сползла маска. Он что-то пробормотал, покачал головой.
Эти люди… они умирали неправильно. Даже с разорванной грудью они пытались убивать. Будто их тела работали на каком-то дьявольском топливе, отключающем боль и инстинкт самосохранения.
Виктор махнул нам рукой.
— Чисто! Бегом ко мне! Живо!
Я схватил Настю за холодную, липкую руку.
— Вставай! Бежим!
— Я… — принялась хныкать она. — Я не хочу.
— Нужно уходить.
— Не могу. Прижми меня… Обними.
— Вставай, дура! — прошипел я, стискивая пальцами её сильнее, таща за собой.
Мы рванули через открытое пространство к складу, где нас ждал Виктор с автоматом и мрачным, тяжелым взглядом.
Мы добрались до «Джамбо» рывком, перебежками, под свист шальных пуль. Двери клуба, массивные, тонированные плиты изстекла, были распахнуты настежь, словно пасть мертвого кита. Внутри царил полумрак, разрываемый лишь всполохами аварийного освещения и хаотичным миганием стробоскопов, которые никто не выключил.
Обстановка внутри напоминала поле битвы, где сражались не люди, а вещи. Всё было перевернуто вверх дном. Тяжёлые бархатные диваны цвета «royal blue» опрокинуты, а их обивка распорота, будто чьими-то когтями. На полу, устланном дорогим ковролином с ворсом по щиколотку, валялись осколки кальянов. Вода из колб смешалась с пеплом и рассыпанным табаком, образуя грязную жижу. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, сладковатый, приторный, запах кальянного дыма «Двойное яблоко» и «Черника» смешался с резким, металлическим запахом страха, потом и адреналином.
На сцене, где обычно извивались стриптизёрши, теперь валялась брошенная кем-то шуба из рыси, залитая красным. Шест для танцев сиротливо блестел в луче прожектора. Барная стойка, тянущаяся вдоль всей стены, оказалась завалена битым хрусталем. Дорогие бутылки, «Hennessy XO», «Macallan 18», разбиты. Их содержимое лужами растекалось по мрамору, капая на пол. В углу, на одном из столов, всё ещё работал планшет, проигрывая какой-то весёлый клип без звука.