К середине августа, в самую густую, липкую духоту, когда воздух над асфальтом плавился, «Зелёный рай» был заполнен до краёв. Он бурлил, кипел и переливался через край день и ночь. Днём, визг детей на горках, приглушённый рокот гидроциклов, крики инструкторов по вейкбордингу и непрерывный звон бокалов в моём баре. Ночью, диджейские сеты у главного бассейна, мерцание сотен светодиодов в кронах пальм, томные смехи натурщиц в платьях «Gucci» и глухой рёв внедорожников «Gelendvagen», увозящих уставших от отдыха гостей в их виллы.
Я стоял за стойкой из полированного мрамора, вытирая её тряпкой, слушал приказы старшего бармена Артёма и чувствовал себя невидимкой. Частью интерьера, как холодильник со встроенной винные колонкой или блендер для смузи. Моя вселенная ограничивалась стойкой, льдогенератором и нависающей над пляжем громадой главного корпуса-паруса, отражавшего ослепительное южное солнце. Я ещё не знал, что из меня выйдет, и не подозревал, насколько хрупкой может оказаться эта тщательно выстроенная, сверкающая вселенная.
Двадцатого августа день выдался на редкость обычным. С полудня я занимал своё место за стойкой бара «Волна», принимая заказы. Солнце, стоявшее почти в зените, прожигало даже навес из плотного белого брезента. Кондиционеры гудели на пределе, но их холод растворялся в первом же метре от воздуховодов, уступая место густой, солёной от моря и сладковатой от кремов жаре.
— Дарёному коню, как говорится, — услышал я обрывок фразы.
У стойки двое мужчин в панамах, обсуждали, кажется, сделку. Тот, что постарше, в дорогих очках «Ray-Ban» и белоснежных шортах, отхлебнул своего «Негрони» и буркнул:
— Он думает, что если вложил в этот курорт тридцать миллиардов, то теперь мы все должны целовать ему задницу. Нет, Женя, так не пойдет.
Его собеседник, молодой, с телом культуриста и бритым затылком, лишь усмехнулся, поправляя на запястье массивные часы «Breitling».
Я тем временем делал «Мохито» для дамы в микроскопическом бикини «Eres» цвета шампанского. Она говорила по телефону, откровенно обсуждая третью подругу:
— …Ты не понимаешь, заюш. «Ferrari» — это отступные.
Дама в бикини «Eres» лениво ковыряла трубочкой мяту в бокале, даже не глядя на меня, пока я ставил перед ней запотевшее стекло.
— Серёжа же не идиот, он понимает, что перегнул. Эта балерина… Господи, да у неё колени вывернуты, смотреть страшно, одни мослы. Но она «медийная». Ему для статуса нужно. А Светке он этот «Portofino» красный подогнал, чтобы она рот не открывала перед разводом. Там брачный контракт такой, что она в одних трусах останется, если рыпнется. А так, машина и квартира на Остоженке.
Она замолчала, поправляя огромные очки, в которых отражалось всё побережье.
— Я ей говорю: бери, пока дают. Любовь проходит, а налог на недвижимость платить надо. И вообще, пусть радуется, что он её в Монако не потащил. Там сейчас такая скука, все наши, плюнуть некуда. Попадешь в иноагента или в бывшего мужа.
— Ваш «Мохито», — тихо произнес я.
Она дернула плечом, словно отгоняя муху.
— Сахара много. Я же просила на стевии. Ладно, оставь.
Закончив с «Мохито», я принялся за заказ от пары подростков, явно детей каких-то олигархов. Парень в нарочито потрёпанных шортах «Versace» требовал «самый дорогой виски, просто со льдом». Его спутница, хрупкая блондинка в паресо «Fendi», кокетливо щурилась от солнца и просила «клубничный дайкири, но чтобы без сахара, я на детоксе».
Льда в бокале было больше, чем виски, но парень, похоже, именно этого и хотел. Эффекта. Они отошли, а я услышал со стороны сдавленный смех. Две женщины лет сорока, с идеальными загаром и телами, явно результат усилий лучших пластических хирургов и персональных тренеров, сидели за столом, потягивая розовое вино.
— Смотри, вон Тамара, — одна из них, в широкополой шляпе, кивнула в сторону пляжа. — Опять своего «бойфренда» на горках катает. Ему двадцать, небось. Смотреть смешно.
— Зато он, говорят, очень старательный, — фривольно засмеялась вторая, поправляя бретельку купальника «La Perla». — А её Леонид в Швейцарии, счетами занимается. Так что все довольны.
Они говорили откровенно, не понижая голоса. Для них я был пустым местом, механизмом, который подаёт напитки. Человеком с их точки зрения я не являлся.