А чаще всего к молодым парням вроде меня клеились именно такие, богатые, ухоженные, но старухи, обвешанные золотом, с кожей, натянутой на череп так, что глаза не закрывались. Они искали «свежую кровь», покупали ласку за деньги, думая, что всё в этом мире продаётся. От их приторных духов и дряблых рук с дорогими кольцами хотелось лезть на стену.
Но Настя… Настя была другой. Молодая, красивая той самой глянцевой, порочной красотой. В любой другой ситуации, окажись мы в клубе Краснодара или на набережной Геленджика, я бы, наверное, душу продал за такое предложение. Запретный плод был сладок, и гормоны в восемнадцать лет били в набат.
Однако страх потерять это место, страх перед тем самым Петей с его бычьим взглядом, и перед вездесущей службой безопасности оказался сильнее. Я видел камеры. Черные глазки объективов смотрели на нас с каждого угла навеса.
— Так как?
Настя почти полностью легла грудью на стойку. Её мягкая плоть расплылась по холодному камню, бретелька сползла с плеча.
— Ну же, мальчик… — прошептала она.
Я отрицательно замотал головой, отступая на шаг назад, к раковинам.
— Нет. Извините. Нельзя.
Её лицо мгновенно изменилось. Расслабленная, похотливая маска сползла, уступив место детской, злой обиде. Брови сошлись на переносице, губы скривились. Она явно не привыкла слышать слово «нет». Особенно здесь. Особенно от обслуги, от «мебели».
— Ты что, импотент? — громко, так, что перекрыло даже музыку, крикнула она.
В этот момент музыка, казалось, стала ещё громче, достигнув пика крещендо, а следом раздались резкие, сухие хлопки.
Тра-та-та-та. Пауза. Тра-та-та. Следом что-то громко хлопнуло, будто взорвалась огромная шутиха. Народ у бассейна и перед сценой восторженно заорал. Все решили, что это часть шоу. Фейерверк средь бела дня? Почему бы и нет, за такие-то деньги.
Настя всё ещё смотрела на меня, пытаясь своим затуманенным мозгом переварить отказ, когда краем глаза я заметил движение справа. Виктор.
Он не просто подошёл, он подлетел ко мне, опрокинув по пути банку с трубочками. Лицо его было белым, как мел, а глаза вытаращены так, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он схватил меня за плечо, больно впиваясь пальцами, и принялся что-то орать прямо в лицо, брызгая слюной. Губы его шевелились, но я не слышал.
— Что? — крикнул я, стряхивая его руку. — Витёк, ты чего?!
Музыка всё ещё долбила, но сквозь неё теперь отчётливо прорывались эти странные, сухие щелчки.
— Стреляют! — наконец прорвался его голос сквозь басы.
Он сорвался на фальцет.
— Стреляют, дурак!
— Что? Кто?
— Там стреляют! Ложись!
Я тупо смотрел на него. Мозг отказывался воспринимать информацию. Какая стрельба? Это курорт. Здесь охрана на входе проверяет даже пачки сигарет. Здесь покой и нега. Здесь Марина Бри поёт про «Праду».
Но звуки изменились. Теперь, когда я прислушался, я понял — это не петарды. Петарды хлопают весело, гулко. А этот звук был злым, металлическим, хлестким. Так звучит кнут пастуха, когда рассекает воздух. Или как рвётся плотная ткань.
Тра-та-та-та-та-та! Длинная очередь.
Я медленно повернул голову в сторону зала под открытым небом. Посетители бара по-прежнему сидели, недоуменно крутя головами. Кто-то улыбался, кто-то поднимал телефоны, чтобы снять концерт.
Настя, забыв про свою обиду, снова опёрлась на локти, переводя мутный взгляд с меня в сторону сцены.
В этот миг музыка оборвалась. Резко, с противным скрежетом, будто кто-то выдернул шнур из усилителя. На секунду повисла звенящая тишина, в которой эхом разнёсся далёкий женский визг.
Марина Бри, стоявшая на краю сцены в позе победительницы, вдруг странно дёрнулась. Она согнулась пополам, словно её ударили под дых невидимым кулаком. Микрофон выпал из рук, с глухим стуком ударившись о настил сцены. Она схватилась обеими руками за свой серебристый живот. Сквозь пальцы, прямо по сверкающим пайеткам, хлынуло что-то тёмное, густое. Она сделала шаг назад, пошатнулась и рухнула плашмя, лицом вниз.
Толпа замерла. Это длилось, наверное, долю секунды. Единый вдох тысячи человек. А потом начался ад.