Естественно, в Бретани вообще и в Понт-Авене было многое, что привлекало сюда художников. Они ехали сюда, в древнюю страну кельтов, в Арморику, «страну моря», как называли ее галлы. Волшебные ландшафты, немые свидетели таинственной эпохи – эпохи менгиров и дольменов, времен страны друидов, легенд и величественного эпоса. Они приезжали и потому, что Моне уже облюбовал это место и, расположившись на Иль-де-Круа, острове, который невооруженным глазом виден от устья Авена, писал поразительные пейзажи. Возможно, они бежали от цивилизации, чтобы обрести исконную простоту, нечто универсальное, истинное, то, что заключалось в крестьянских обычаях и старинных празднествах. Их привлекала также непобедимая тяга бретонцев ко всему чудесному и мистическому. Это были главные причины, но несомненно, что огромную роль в этом сыграли хозяйки обеих гостиниц – Жюли Гийу и Мари-Жанна Пеннек – своим беззаветным и бескорыстным гостеприимством. Обе видели свою задачу в том, чтобы сделать «величайшую мастерскую под открытым небом» насколько возможно более уютной и комфортной.
– Да, господин Пеннек, это и в самом деле миссия, а не просто бизнес.
Дюпен и сам был удивлен патетикой своего тона. Воспоминания о великом прошлом ободрили супругов.
– Когда вы увидите завещание?
По лицу Пеннека снова пробежала тень.
– Пока не знаю. Надо позвонить нотариусу и договориться о встрече.
– Ваш отец собирался упомянуть в своем завещании кого-то, кроме вас?
– Почему вы спрашиваете? – Пеннек помедлил, потом добавил: – Естественно, я этого не знаю.
– Вы собираетесь что-нибудь менять?
– Менять? Что менять?
– Менять что-то в отеле, в ресторане.
Комиссар Дюпен тут же понял, что его вопрос прозвучал довольно бестактно; он и в самом деле был сейчас неуместен. Он и сам не понял, почему вдруг у него вырвался этот вопрос. Впрочем, разговор затянулся, и его следовало закончить.
– Я хочу сказать, что вполне оправданно – и даже необходимо – при смене поколений вносить в дела что-то новое. Только так сохраняется старина, только так поддерживаются традиции.
– Да, да, вы правы. Но мы об этом пока не думали.
– Конечно, я очень хорошо вас понимаю. Это был совершенно неуместный вопрос.
Пеннеки выжидающе смотрели на комиссара.
– Как вы считаете, ваш отец рассказал бы вам о какой-то серьезной ссоре, о серьезном конфликте, если бы он имел место?
– Да, конечно. Во всяком случае, я в этом уверен. Правда, он был очень упрямым и своенравным человеком и всегда руководствовался только своими идеями.
– Я отнял у вас слишком много времени, прошу меня извинить. Мне действительно пора идти. У вас траур. Такое ужасающее преступление.
Мадам Пеннек многозначительно кивнула.
– Благодарю вас, господин комиссар. Вы делаете все, что в ваших силах.
– Если вы вдруг что-то вспомните, сообщите мне, пожалуйста. Я оставлю вам мой номер телефона. Не медлите, звоните, что бы это ни было.
Дюпен положил на столик визитную карточку и закрыл блокнот.
– Мы обязательно позвоним.
Луак Пеннек встал, за ним поднялись его жена и Дюпен.
– Надеемся, что вы быстро справитесь с этим делом, господин комиссар. Мне станет намного легче, когда я узнаю, что убийца моего отца схвачен.
– Я сразу сообщу вам, как только появятся какие-то новости.
Луак и Катрин Пеннек проводили Дюпена до дверей и подчеркнуто вежливо с ним попрощались.
День и в самом деле выдался просто фантастический. По бретонским меркам было очень жарко – столбик термометра поднялся выше тридцати градусов. В доме Пеннеков было душно, и комиссар был рад выйти наконец на свежий воздух. Дюпен любил постоянный, почти незаметный бриз с Атлантики. До него вдруг дошло, что утро уже в самом разгаре. Время летело совершенно незаметно. В такую погоду все люди были на море, и Понт-Авен даже здесь, в районе гавани, казался вымершим.
Была самая низкая точка отлива. Лодки, накренившись, лежали на илистом дне, словно прилегли отдохнуть. Вид был очень живописным. Дюпен все время забывал, что Понт-Авен отчетливо делится на две части – верхнюю и нижнюю, у гавани; точнее, на речную и морскую, которые, хотя и непосредственно переходили одна в другую, разительно отличались пейзажем, постройками и настроением. Дюпен был уверен, что и эта особенность Понт-Авена очаровывала художников. Он хорошо помнил, как в первый раз приехал сюда из Конкарно и припарковал машину на площади Гогена. В этом городке все было по-другому, не так, как в иных местах. Здесь другим был даже воздух. В Конкарно люди вдыхали неповторимый запах соли, йода, водорослей и ракушек, принесенный с необъятных просторов Атлантики, аромат яркого неземного света. Здесь, в Понт-Авене, пахло рекой, влажной тяжелой землей, сеном, деревьями, лесом; долиной и тенями; грустным туманом. Здесь пахло сушей. Здесь проходила граница между «Арморикой» и «Аргоатом» – так в кельтском языке называют «страну моря» и «страну деревьев». Только приехав сюда, Дюпен узнал, что вся жизнь бретонцев – с древности до наших дней – соткана из противоречий и противопоставлений. Никогда раньше Дюпен не мог себе представить, что оба мира – мир суши и мир моря – могут соседствовать так близко и в то же время быть такими чуждыми друг другу. Понт-Авен был Аргоатом, сушей, воплощением крестьянского быта и сельского хозяйства. Но здесь же была и Арморика, именно здесь, сразу ниже гавани, где в полном согласии сходились река и море. Иногда можно было – и об этом гордо рассказывала огромная доска – с трехсотметровой, выложенной камнем исторической набережной «Rive droite» полюбоваться внушительными парусными кораблями, и это зрелище не оставляло никаких сомнений в том, что находишься на море.