3. Ты в состоянии вредить только себе. Хоть эта мысль и повторялась довольно часто, усваивается она с большим трудом. Для разума, настроенного на особость, сия идея неприемлема. Для тех же, чья цель не нападать, а исцелять, она предельно очевидна. Атака берет свое начало в разуме, и в нем же ощущаются ее последствия. Разум не ограничен; и, стало быть, пагубная цель пагубна для него в целом. Однако для особости в том нет большого смысла. Зато подобная концепция более чем осмысленна для чудес. Ведь чудеса суть замещение пагубной цели исцелением. Такое замещение цели действительно "опасно" для особости, но лишь в том смысле, в каком "опасна" истина для всех иллюзий. Им перед ней не устоять. Какую же они несут тебе утеху, если тот дар, что просит у тебя Отец, ты от Него утаиваешь, отдавая им? Дар, отданный Ему, дарит тебе вселенную. Отданные иллюзиям, дары невозвращаются. Отданное особости обанкротило тебя, твоя сокровищница опустела, и дверь ее распахнута всему, что может помешать приходу твоего покоя и погубить его.
4. Я ранее говорил, что нет нужды заботиться о средствах или о способе достичь спасения. Однако нужно тщательно подумать, желаешь ли ты видеть брата своего безгрешным? Ответ особости был бы "нет". Безгрешный брат ей враг, грех, между тем, будь он возможен, был бы ей другом. Грех брата твоего оправдывал бы особенность и наполнял ее тем смыслом, который отрицает истина. Всё, что реально, провозглашает безгреховность брата. Всё ложное оповещает о реальности его грехов. Если он грешен, то твоя реальность — выдумка, лишь сон особости, длящийся мгновенье и рассыпающийся в прах.
5. Не защищай тот безрассудный сон, где Бог лишен всего, что любит, и где твое спасение недостижимо. Одно лишь очевидно в этом мире, меняющемся постоянно и ничего не значащем в реальности: когда в душе нет полного покоя, когда ты ощущаешь любого рода боль, ты в брате своем увидел некий грех и этому греху возрадовался. И так обезопасил свою особенность. И таким образом спасаешь то, что сам назначил быть своим спасителем, в то время как спасителя, тебе назначенного Богом, ты распинаешь. И так ты связан с ним, поскольку вы едины. Поэтому, особость — его "враг", а заодно и твой.
V. Христос в тебе
1. Христос в тебе покоен. Он видит то, что любит, и в этом узнаёт Себя. Поистине Он видимому рад, зная: оно едино и с Ним и Его Отцом. Но и особость радуется всему увиденному, хотя оно не истинно. Тебя влечет к тому, в чем будет для тебя источник радости, какою ты понимаешь ее. Для тебя подлинно всё, что желанно. Немыслимо желать чего–то, не веря в его подлинность. Желание создает реальное с той же определенностью, с какою воля творит. Могущество желания поддерживает иллюзии с тою же силой, с какой любовь продолжает себя. С той только разницей, что первое приводит к заблуждениям, второе исцеляет.
2. Нет такого сна особости, — каким бы тайным или завуалированным он ни был, каким бы милым ни казался он, какую бы утонченную надежду на избавление от боли и на покой он ни давал, — в котором ты бы не страдал от собственных суждений. В снах следствие перепутано с причиной, поскольку их создатель уверен, что всё им созданное происходит с ним. Он не осознает, что выхватил отсюда клок, оттуда нить и сплел картину из ничего. Ее фрагменты несовместимы, а целое не придает частям какого–либо смысла.
3. Откуда же еще прийти покою, если не от прощения! Христос в тебе глядит только на истинное, не видя ничего предосудительного, нуждающегося в прощении. Греха не видя, Он покоен. Отождестви себя с Ним, — и что ж в Нем есть такого, чего нет у тебя? Он — твои уши, и глаза и руки, и ноги. Добра картина, видимая Им, и сладки звуки, слышимые Им. великолепна Его рука, что держит руку Его брата; с какой любовью Он идет подле него, показывая, где и что можно увидеть, а где и что — нельзя.
4. Но разреши своей особости направить его путь, и ты последуешь той же стезею. Вы побредете через мрачный лес незрячих, в кромешной тьме, время от времени озаряемой вспышками мерцающих светляков греха, каждый с намерением привести другого к безымянному обрыву, чтобы затем его столкнуть. Ведь в чем, как не в убийстве, найдет особость себе усладу? Что она ищет, если не картины смерти? Куда, если не к гибели, ведет? Но не считай, что первым она разглядела брата или что прежде она возненавидела его. Грех, которым особость любуется в нем, она сперва увидела в тебе и видит его с радостью поныне. Но разве это радость: глядеть на сумасшествие и тлен и верить, что этот загнивающий, распадом тронутый предмет, с костей слезающая плоть с отверстиями вместо глаз тебе подобен?