2. Атака делает Христа твоим врагом, а вместе с ним и Бога. Как же не убояться таких "врагов"? А заодно и самого себя? Ибо ты повредил себе и сделал собственное Я своим "врагом". Нынче ты должен верить, что ты — не ты, а "нечто" чуждое себе, "нечто иное", чего следует бояться, а не любить. Разве кто-либо нападет на полностью невинное? И кто, желая нападать, не чувствует себя виновным, поддерживая свое желание в то время, когда желает он невиновности? Ибо кто, видя Сына Божьего невинным, желал бы ему смерти? Христос перед тобою всякий раз, когда ты к брату обращаешь взор. Он не исчез из-за того, что ты закрыл глаза. Но что еще можно увидеть, ища Спасителя и глядя на Него незрячими глазами?
3. Ты ими видишь не Христа. Ты видишь "недруга", спутанного с Христом. Ты ненавидишь его за то, что в нем не отыскать греха. И остаешься глух к его печальному призыву, с одним и тем же содержанием, в какой бы форме он ни прозвучал: соединиться с ним в покое и невинности. И тем не менее под бессвязным скрежетаньем эго живет призыв, который дал твоему "недругу" Господь, чтобы ты в нем услышал обращенный к тебе Божий зов и на него ответил, тем самым возвращая Богу — Богово.
4. Сын Божий просит у тебя немного: вернуть всё, что ему принадлежит и с ним всё это разделить. Поодиночке ни один из вас этим не владеет. То, что по праву ваше, останется бесполезным для вас обоих. Но будь вы вместе, оно бы наделило вас равной силой спасти один другого, а заодно себя. Спаситель твой, тобой прощенный, дарит тебе спасение. То-бою проклятый, он предлагает смерть. В каждом ты видишь только отражение того, кем быть ты ему выбрал для тебя. Если твой выбор противоречит его поистине реальной и единственной функции, ты отбираешь у него отраду, которую он мог найти, осуществляя роль, порученную ему Отцом. Только не думай, что рай утрачен им одним. И возвратить его возможно только указанным ему через тебя путем, чтобы и ты обрел его, идя подле него.
5. Его спасению не нужно жертвы, ибо его свободой ты обретаешь собственную свободу. Позволить его функции осуществиться — значит позволить воплотиться своей собственной. И, следовательно, ты направляешь стопы либо к Раю, либо в ад, но не один. Каким прекрасным предстанет его безгрешие, как только ты его воспримешь! Как ты возрадуешься, что он свободен вернуть тебе дар видения, подаренный ему Всевышним для тебя! А нужно-то ему совсем немного: твое соизволение осуществить задачу, определенную ему Предвечным. 3апомни: что бы он ни делал, ты это делаешь с ним заодно. Каким ты видишь Сына Божьего, такой определяешь его функцию, покуда не посмотришь на него иначе и не позволишь ему стать для тебя тем, чем пожелал ему Всевышний быть для тебя.
6. В свете той ненависти, что Божий Сын питает к самому себе, Бог слишком слаб, чтобы спасти Свое творение от адских мук. 3ато в любви, проявленной Сыном к самому себе, Бог стал свободным для воплощения Своей Воли. В брате своем ты видишь картину собственной веры в то, какою для тебя должна быть Божья Воля. Через прощение свое ты осознаешь Его Любовь к тебе; через атаку — поверишь в Его ненависть и примешь ад за Рай. Снова взгляни на брата, но с пониманием, что он — твой путь либо на Небо, либо в ад, в зависимости от твоего восприятия. Но не забудь: роль, данная ему, дана и тебе, и ты пойдешь путем, указанным тобою для него, поскольку этот путь — твой приговор себе.
VI. Особая функция
1. Господним милосердием озарены прощающие глаза и всё, что они видят, им говорит о Нем. Тот, чьи глаза прощают, не видит зла, не видит в мире никакой угрозы и никого, отличного от себя. Весь мир любя, он смотрит на себя с любовью и добротой. Себя он проклинает за свои ошибки не более, чем в них винит других .Он более не арбитр в мщении и не каратель за грехи. Взгляд его добрый отдыхает на самом себе с тою же нежностью, что и на всех других. Его желание — только исцелять, благословляя. В ладу с желанием Божьим он обладает силой благословлять и исцелять всех, на кого он смотрит с Господним милосердием во взоре.
2. Свет ослепительного дня невыносим для глаз, привыкших к темноте и тусклым, сумеречным образам. И они отворачиваются от солнечного света, от ясности, которую свет вносит во всё видимое. Туманность предпочтительней; легче и видится и узнается. Каким–то образом, всё тусклое и мрачное не столь болезненно для глаз, как ясное и недвусмысленное. Но не для ясного и недвусмысленного созданы глаза, и кто же, говоря что он предпочитает тьму, отважится настаивать на том, что хочет видеть?