И даже того, о чем они просили вчера, уже никогда не случится.
Не здесь ли причина? Не в том ли и дело, что он отказал девчонкам в четверти часа поспешной фронтовой любви?
И тем обрек их на неминуемую гибель. Ведь если они были способны оказывать ему некую ментальную помощь, которая придавала сил и позволяла справиться со сложностями боя, то разве невозможно то, что и он мог им помочь. К примеру, переспав с ними, сделал бы более везучими… Ибо, как выяснилось, в сегодняшнем бою им требовалось не только умение, но и везение.
Потом снова пришла Светочка, и он впустил ее в комнату, потому что не впустить значило обидеть: она-то ни в чем не провинилась – ни перед ним, ни перед погибшими.
– Кирочка, ты же не виноват в их смерти, – сказала она и потерлась носом о его плечо.
Он вдохнул запах ее волос, и неожиданно сделалось легче.
– Ты ни в чем не виноват, не казнись.
– А кто же тогда виноват? – глупо спросил он.
– Никто. Война. Такое сейчас время. Нам просто не повезло, что мы родились в такую эпоху.
– Нам повезло, – не согласился он. – Это им не повезло. Мы живы, а они мертвы. Мы живы и будем жить, а они… – Он поперхнулся и стиснул зубы так, что они едва не превратились в костяное крошево.
– Прекрати, – взмолилась Светочка. – Что ж нам теперь? Покончить жизнь самоубийством? Нет уж! Мы еще должны отомстить тому, кто вверг нас во всю эту срань. Кто заставил нас воевать вместо того, чтобы рожать и воспитывать детей.
Ее слова перекликались с его мыслями.
Она была права. Ее призвание – рожать и воспитывать детей, а вместо этого ей приходилось мотаться с планеты на планету, держать в руках осточертевший трибэшник и превращать живое в прах.
Она была права – и по-женски, и по-мужски. По-человечьему.
И ему ничего не оставалось, как обнять ее и уткнуться носом в ежик коротких волос.
Они легли в постель, и он любил ее, как никогда не любил прежде, страстно и неистово. Но обнимая упругое и податливое Светочкино тело, он понимал, что обнимает сейчас не только ее, но и Костю с Парой Вин.
Потому что иначе ему сейчас было нельзя. Потому что иначе он бы снова предал их.
49
А уже перед самым ужином к нему подошла Эзотерия Дубинникова. Лицо Эзки выглядело мрачным, как никогда.
– Кент! Говорят, накануне боя Камилла просила тебя побыть с нею. Скажи, это правда?
– Кто говорит? – спросил Кирилл, потому что следовало что-то отвечать.
– Сама Камилла и говорила. – На личике у Эзки нарисовалась абсолютная беспросветность. – Так это правда?
– Правда, – сказал Кирилл, потому что по-прежнему надо было что-то отвечать, а лжи Эзка – он это чувствовал – не приняла бы.
Перед завтрашним боем врут только в одном случае. Если надо скрыть от обреченного на смерть ожидающую его судьбу.
Или если ее можно изменить.
И грош цена командиру, коли он, имея возможность изменить судьбу своего бойца, пренебрежет такой возможностью. Особенно когда от него вовсе не требуется жертвовать ради этого ни собственным положением, ни – тем более – собственной жизнью.
– А если я тебя попрошу о том же? – Эзка смотрела на него выжидающе, широко открытыми глазами.
Кирилл представил себе ее завтрашние глаза, такие же вот, широко открытые, да только больше уже ничего не способные увидеть.
– А ты просишь?
– Да, прошу! – сказала она с вызовом.
Стало ясно, что, согласившись, он попросту спасет ее.
А Светочка, в конце концов, поймет. Как понимала его всегда и во всем.
Широко открытые глаза Эзки недоверчиво сузились. И вспыхнули радостью.
После ужина Кирилл подошел к Светлане.
– Послушай, душенька моя… Тут такое дело… – Он понял вдруг, что правду ей говорить нельзя. Ложь тут будет как раз спасительной. – Я сегодня намерен после отбоя проверить караулы в других отрядах, так что ты не жди меня, пожалуйста. Ложись. Завтра опять будет тяжелый день.