Там пришлось недельку поработать. Бот вытащили на сушу, починили, ошкрабили и окрасили заново. Шкипер трудился над корпусом и оснасткой, я делал полки и стойки для припасов и укладывал провизию, моя милая жена наводила блеск и чистоту, а помощник грузно перебирался с койки на койку, когда его об этом просили, да покуривал. Ничто так не бесит окружающих, как чья-то инертность. Купидон своим присутствием мозолил нам глаза и мешал работать, к тому же нам пришлось расправляться с беспорядком и грязью, горой немытой посуды — воплощенным результатом целого месяца беспробудной лени Купидона. О том же свидетельствовали и опустошения в продовольственных запасах: половина яиц и большая часть консервов были съедены, в то время как скоропортящиеся продукты мокли на дне трюма.
В соответствии со своим темпераментом шкипер не выказал ни малейшего намерения взяться за дисциплину на корабле даже тогда, когда бунт и мятеж казались неминуемыми. А дело шло к этому. В самом начале путешествия, во время которого три человека на протяжении недель должны были жить в тесных границах маленького суденышка и с утра до вечера представлять друг для друга все человечество, вдруг обнаружилось, что один из этих людей — подлый лентяй, настолько увиливающий от всякой ответственности и работы, что это угрожает моральному духу всей экспедиции. Хоть бы уж отплыть, думал я, может быть, тогда дело пойдет иначе. И в надежде избавиться от этой занозы, портившей мне настроение, от этой туши, мешавшей нам передвигаться, я потребовал, чтобы, пока я нахожусь на борту, помощника там не было. И он действительно не появлялся. Вот теперь можно было работать! И даже петь при этом.
Белье было выстирано и развешано. Постельные принадлежности проветривались, подмокшие продукты сушились на солнце, после чего снова упаковывались в жестяные банки и убирались на место. Мы сделали удобнее главную каюту и так переоборудовали предназначавшееся мне узкое и мрачное помещение на баке, что разве только последние предсмертные конвульсии судна могли бы нарушить порядок, царивший там на полках.
Слишком часто пренебрегают внутренним устройством судна, хотя именно этим определяются жизненные удобства. Разумеется, необходимо, чтобы дом имел крепкую крышу, однако едва ли этого достаточно. Мы принимаем это как должное, а затем переходим к устройству всевозможных удобств и уюта внутри, хорошо зная, что с ними очень тесно связано наше счастье. Основа, конечно, важна, однако она лишь то, на чем мы воздвигаем наше здание, и сама по себе имеет мало значения. Какой вам прок от фундамента, поставленного на скале, если вы не выстроите на этом фундаменте дом, не превратите его в родной очаг, не приманите к этому очагу женщину, не народите детей и не положите тем самым начало цепи архангелов, которая будет продолжаться до бесконечности? Какой прок в том, что на море вы только чувствуете себя в безопасности? Постарайтесь придать вашей бесфундаментной постройке на поверхности этой беспокойной стихии весь необходимый комфорт, который позволил бы вам хоть иногда углубиться в думы, не опасаясь, что вся на свете посуда, еда и разное барахло обрушатся на вашу голову.
Итак, используя до предела короткое время и немногочисленные материалы и инструменты, имевшиеся в моем распоряжении, я за те часы, когда помощник изгонялся из каюты, устроил себе надежное и уютное маленькое убежище на узком баке. С тех пор в любую свободную минуту, выпадавшую на мою долю днем или ночью, я мог удалиться туда, чтобы избежать нудного общества Купидона, что я и делал.
VI
46°08′00″ северной широты
60°30′00″ западной долготы
Мы отплыли 17 июня в 4.30 пополудни. Досадное промедление, отодвинувшее наш отъезд до этого дня, а в этот день до этого часа, дурные предчувствия, которые имелись у меня насчет помощника капитана — все было забыто в момент прощания. Нас озаряло яркое солнце; озеро под западным ветром было все синее. Вода переливалась и сверкала. Ах, как она сверкала! Точно сам далекий мир, представлявшийся нашему воображению. Это красочное настоящее походило на линзу из цветного стекла, сквозь которую мы видели нашу будущую жизнь. По мере того, как расширялось водное пространство за кормой, а сердечные струны натягивались до того, что готовы были лопнуть, к нам приближалось и окутывало нас золотое будущее, заставляя наконец-то — и так скоро! — забыть обо всем, кроме волшебных чар предстоявшего приключения. И пока один мир уменьшался, сужался и, наконец, исчез совсем, впереди все ближе разворачивался новый мир, готовый раскрыться перед нами. Кто может отказать человеческой душе в ее извечной потребности узнавать неизвестное? Причем она стремится к этому не ради самого знания, не для того, чтобы получить какие-то сведения и стать знающей или мудрой, но единственно для того, чтобы удовлетворить самую потребность в знании. И что такое эта потребность, если не голод воображения, которому необходимы новые, еще не обработанные материалы для его созидательного труда. Мы должны извлечь из доступных и известных нам вещей и явлений как можно больше, чтобы наполнить этим свое существование. Пусть это банальная истина, но ею определяется ценность жизни. Мы живем ради тех фантастических и нереальных мгновений ощущения красоты, которые мозг выхватывает из сменяющейся панорамы нашего жизненного опыта.