А тут ещё ветер посвежел и нагнал короткую крутую волну, и снова для яхты наступили суровые трудовые будни — паруса убавлены, леер захлёстывает, палубу непрерывно поливают брызги. Около полуночи погода совсем испортилась, стало ещё неуютнее. С запада под грозный аккомпанемент грома и молнии шли неистовые шкваловые тучи.
Интересно было сопоставить мою реакцию теперь с состоянием убитости, в котором я пребывал две недели назад. Физически и морально я чувствовал себя намного лучше. Я был сравнительно здоров душой и телом и, однако, с досадой убедился, что мне так же страшно, как было тогда. Проклятая молния меня казнила, раскаты грома выбивали дробь на моих натянутых нервах. Приятно ли, обретя, наконец, душевное равновесие после всяких расстройств, обнаружить, что ты не меньше прежнего восприимчив к старому недугу.
Оттого, что молнии вилами вонзались в воду, иной раз довольно близко к яхте, у меня всё сжалось под ложечкой и пересохло во рту. Стоя в люке, я судорожно держался за комингс и мигал при каждой ослепительно белой вспышке, а когда над головой раскатывался гром — непроизвольно пригибался. Будто мы проходили под огромной башней, чьи колокола издавали дребезжащий звук, когда их грубо гладила лучезарная рука. Что за пустой расход энергии! В свете молний металлическая мачта, с тревогой указующая на источник моего страха, казалась особенно голой.
Всю ночь погода наводила на меня ужас. Доискиваясь, чем же вызвана моя раздражительность, я пытался утешить себя мыслью, что моя трусость (если я трус) объясняется полным нежеланием превратиться в шкварку от случайного удара молнии. Хоть бы эта гроза поскорее ушла на восток, там в её распоряжении будут три тысячи миль пустынного океана, плюйся сколько хочешь.
Под утро волна стала ещё круче, и мне вспомнились предупреждения, услышанные от Шелдона на борту «Альбатроса». Тут и течь увеличилась. Для поднятия духа я посмотрел на океанскую карту, на которой показана вся Северная Атлантика. Дистанция от моего места до Нью-Йорка была таким пустяком перед уже пройденным, что у меня заметно отлегло от сердца. В полдень, как ни затрудняла обсервацию схватка яхты с крутой волной, я опять повеселел, убедившись, что цель ещё приблизилась. Девяносто семь миль за сутки, и мы продолжаем шлепать на северо-запад. Через двадцать четыре часа, в полдень вторника со счетов было сброшено ещё девяносто четыре мили, осталось двести восемьдесят.
Всего три дня ходу.
Пополудни на борт залетела стрекоза и приземлилась на банке кокпита. Небось была рада. Далеко её занесло от зелёных лугов. Села и замерла, только изредка вздрагивало удлинённое тело. Голубая, блестящая, твёрдая, как сапфир. Можно было подумать, что она кристаллизовалась; тронь — и рассыплется на светлые крупинки. Жёсткие крылышки напомнили мне про оставшихся далеко позади летучих рыб. Глаза — огромные, чёрные и очень серьёзные. Долго стрекоза размышляла над своей незадачей, наконец приняла решение: после получасового отдыха взлетела и пошла на юго-восток, в сторону Бермуд. Я пожелал ей счастливого пути.
Вечером ветр ослаб и стал неровным. Час за часом я сидел на руле и ловил парусами его порывы, дорожа каждой милей. Всю ночь светила луна. Наводящий ужас электрический спектакль кончился. Видимость была отличная, и огни проходящих судов возникали с частотой, от которой я успел отвыкнуть за два месяца. В конце концов ветер вовсе утих, и казалось, мы застыли на месте, но это только казалось. Мы находились в Гольфстриме, могучей реке, пересекающей океан. И при всей нашей видимой неподвижности, мы на самом деле шли на северо-восток со скоростью четырёх узлов. Нехорошо надолго заштилеть в таком месте, где течение относит вас от цели.
Пока длился штиль, не было никакого смысла мудрить румпелем, и я сделал то, о чём давно уже думал. Взял клочок неиспользованной карты (отличная прочная бумага), на обратной стороне написал несколько слов, скрутил записку в трубочку и сунул в бутылку, которую крепко закупорил.
«Просьба к нашедшему написать по адресу… сообщить данные о…»
Бросая бутылку в море, я спрашивал себя, велика ли вероятность, что она уцелеет. В какую точку во-сточного побережья она попадет? Разобьет ли её вдребезги о скалы? Или мягко положит на гладкий берег к ногам зоркого прохожего? Долго бутылка болталась вокруг яхты, словно не решалась начать своё путешествие. Наконец лёгкий порыв ветра отнёс нас в сторону, оставив её одну на произвол океана.
Если раньше штиль нагонял на меня тоску, то теперь я злился. До финиша рукой подать, а ты тут застрял! Нервы заставили меня искать себе какое-нибудь дело. Я прибрал в каюте, выдраил палубу, в шестнадцатый раз переложил карты, протёр бинокль — словом, приготовился к великому событию.