— А если что-то пойдёт не так? — Дорохов поднял голову.
— Тогда никого из нас уже не будет. Академик умеет закрывать вопросы навсегда, — отрезал Ершов.
В этот момент в дверь постучали резко и требовательно. Вошёл радист Смирнов.
— Товарищ капитан… — голос его дрожал. — В машинном отделении… Кочегар Иванов…
Орлов резко поднялся со стула.
— Что с Ивановым?
Смирнов сглотнул.
— Он мёртв. Лежит возле саркофага… Глаза открыты, а из них течёт чёрная жидкость…
Тишина опустилась в каюте тяжёлым свинцом и Ершов аккуратно поставил стакан на стол.
— Орлов, Александров — со мной в машинное! Остальные — по местам. И ни слова экипажу!
Машинное же встретило их запахом озона и чего-то сладкого, тягучего. Иванов лежал у саркофага, раскинув руки. Глаза широко открыты, а из орбит сочится чёрная смола.
Александров отшатнулся.
— Господи…
Орлов посмотрел на него холодно.
— Здесь нет Бога, а только то, что мы загрузили на борт.
Ершов приблизился к саркофагу. Крышка приоткрыта — едва заметно, но достаточно, чтобы увидеть мумию.
— Кто открывал? — голос Ершова звенел льдом.
Александров едва дышал.
— Никто… Я сам проверял замки перед вахтой…
Ершов потянулся к крышке — и тут Орлов перехватил его за запястье железной хваткой.
— Не трогай! Не надо!
— Почему? — Ершов смотрел ему прямо в глаза.
Орлов помрачнел.
— В сорок третьем я видел такое под Сталинградом. Наши откопали немецкий склад с трофеями из музеев Европы. Кто прикасался к древностям — умирал вот так же. С чёрными глазами…
Ершов выдернул руку из хватки Орлова.
— Суеверия, Орлов! На флоте от них одни беды.
— А Иванов? — Орлов не отступал. — Его убила не пуля и не труба.
Тем временем тело ло кочегара вынесли на палубу. Обернули его в брезент и придавили железным ломом — по морскому закону. Ершов читал над ним короткую речь, но слова отдавались пустым эхом. Мысли были где-то далеко и связаны они были с Рыбаковым. Академик предупреждал, что артефакты особенные, но не сказал, насколько…
Ну а этим же вечером нашли Смирнова мёртвым в радиорубке. Те же чёрные потёки из глаз. И затем к утру полегли ещё двое матросов.
Кузнецов ворвался в каюту без стука, дверь едва не слетела с петель.
— Капитан! Экипаж на грани бунта. Требуют выбросить проклятый груз за борт!
— Не выбросим, — Ершов даже не поднял глаз. — За это заплачено слишком много.
— Тогда мы все трупы, — голос Кузнецова дрожал.
— Возможно, но приказ есть приказ.
Кузнецов сел напротив и плечи опустились.
— Сергей, мы с тобой пятнадцать лет вместе служим. Скажи честно — оно того стоит?
Ершов молча открыл сейф и достал фотографию — сталинская высотка, квартира-музей, антиквариат на каждом шагу. Статуи, полотна, рукописи в золочёных рамах.
— Это коллекция Рыбакова, — тихо сказал он. — Всё, что официально не существует — золото скифов, византийские иконы, египетские папирусы… Всё украдено, куплено или спрятано. Теперь там будет саркофаг Ахирама.
— А мы? — голос Кузнецова звучал глухо.
— А мы получим свою долю. Если доберёмся живыми…
— А если нет?
— Нас заменят другими.
— Знаешь, что я думаю? — Кузнецов поднялся. — Рыбаков не коллекционер. Он ищет что-то конкретное. И этот саркофаг — часть его поисков.
— Может быть, — пожал плечами Ершов. — Но это уже не наше дело.
— Наше, Сергей! Потому что мы везём это проклятие.
На этом он и закончили, а к третьим суткам на борту осталось семь человек из двадцати. Лодка стала плавучим склепом. Ершов приказал опечатать машинное отделение — туда больше никто не спускался.
После чего Дорохов пришёл к нему ночью.
— Товарищ капитан… Может, связаться с Москвой? Доложить о потерях?
Ершов усмехнулся горько.
— И что скажем? Что нас косит древняя мумия? Нас расстреляют за саботаж.
— Тогда что делать?
— Доплыть до Калининграда, сдать груз и забыть об этом.
Но забыть не получилось… В последнюю ночь Ершов всё-таки спустился в машинное отделение. Он знал, что это безумие, но остановиться уже не мог. Саркофаг стоял посреди отсека, окружённый мёртвыми телами. Крышка была открыта настежь. Внутри — мумия на истлевших пеленах.
Ершов медленно протянул руку к мумии и перед глазами промелькнул древний Библос, финикийские корабли под пурпурными парусами, царь Ахирам на троне из слоновой кости.
А очнулся он уже у причала в Калининграде. Лодка стояла, словно выдохлась после долгого кошмара. На берегу уже стоял Рыбаков — высокий, седой, в дорогом импортном пальто, несмотря на ветер. Рядом двое в штатском — лица каменные, руки в карманах и по взгляду ясно, что не грузчики.