Все завертелось. Карим быстро, но без суеты рассчитывал углы. Кузнецов проверял механизмы наведения. А Смирнов… Смирнов суетился больше всех, и это меня напрягало.
— Сенька, а ты не думал, что мы тут делаем? — спросил Колька, пока мы ждали команды на открытие огня. — В смысле, глобально?
— Думал. И знаешь, к какому выводу пришел? — я посмотрел на него. — Мы тут делаем то, что нам приказали делать. А думать о глобальном… это не наша забота, Коль.
— Циник ты, Семенов.
— Реалист. Разница есть.
— «Молот», огонь!
Первый выстрел пошел. Потом второй. Гаубица работала четко, как швейцарские часы. Карим корректировал огонь, получая данные от передовых наблюдателей.
— Недолет пятьдесят! Правее двадцать!
— Понял! — Карим вносил поправки.
И тут Смирнов решил проявить инициативу. Вместо того, чтобы просто подавать снаряды, он полез проверять что-то в механизме подачи. Прямо во время стрельбы.
— Смирнов! Какого черта ты там делаешь⁈ — заорал я.
— Товарищ лейтенант, мне показалось, что механизм заедает!
— Показалось! Отойди от орудия!
Но было поздно — Смирнов попытался что-то подкрутить в тот момент, когда Кузнецов подавал команду на выстрел. Механизм сработал, но рука Смирнова оказалась не там, где надо. Крик! Кровь! И понимание того, что еще один пацан заплатил за свою глупость.
— Медик! — заорал Колька, будто ополоумел от неожиданности.
Но медика не было рядом. Был только я, Колька, Карим и Кузнецов, который стоял белый как полотно и смотрел на то, что осталось от руки Смирнова.
— Жгут! Быстро! — я бросился к рядовому.
Пацан был в сознании, но в шоке. Смотрел на свою руку и не понимал, что произошло.
— Мама… — прошептал он. — Мама, больно…
— Потерпи, дружище. Потерпи. Сейчас все будет хорошо, — говорил я, зная, что вру. Ничего хорошего не будет. Рука была оторвана почти полностью.
Карим молча помогал мне накладывать жгут. Его лицо не выражало ничего, но руки дрожали. Даже у таких матерых, как он, есть предел.
— Коль, вызывай вертолет! Срочно!
— Уже вызвал!
Но Смирнов умер через десять минут. Просто закрыл глаза и умер. Тихо, без криков, без последних слов. Как-то очень буднично. Восемнадцать лет, и все. Конец истории.
— Сука, — сказал Кузнецов. — Сука, сука, сука!
— Хватит, — остановил его Карим. — Мертвых не воскресишь.
— А колонна? — спросил Колька.
Я посмотрел на радиостанцию. Связь молчала. Значит, прорвались. Наша огневая поддержка помогла. Смирнов умер не зря. Хотя какая разница? Он все равно умер.
— Сенька, — Колька подошел ко мне, — а ты не думаешь, что мы все тут сдохнем?
— Думаю. Каждый день думаю. И знаешь что? Это нормально. Ненормально не думать об этом.
— И как ты с этим живешь?
— А никак. Просто живу. День за днем. Выстрел за выстрелом. И стараюсь, чтобы таких, как Смирнов, больше не было.
Через час же прилетел вертолет за телом. Пилот, старший лейтенант с усталыми глазами, молча помог нам загрузить Смирнова.
— Сколько ему было? — спросил он.
— Восемнадцать.
— Черт! У меня сын такого же возраста.
— А ты ему про боевые действия рассказываешь?
— Что рассказывать? Что восемнадцатилетние пацаны умирают от собственной глупости? Что героизм — это когда ты просто стараешься не сдохнуть до завтра?
— Расскажи. Пусть знает.
Вот и весь разговор — вертолет вскоре улетел. А вот мы остались. Карим молча убирал кровь с орудия. Кузнецов курил, глядя в никуда. Колька что-то писал в блокноте — наверное, письмо домой.
— А знаешь, Сенька, — сказал он, не отрываясь от блокнота, — я понял одну вещь. Мы тут не для того, чтобы кого-то победить. Мы тут для того, чтобы понять, что такое жизнь. И что такое смерть.
— Да плевать я уже хотел на все это и на подобные размышления, — усмехнулся я. — Я думаю проще. Мы тут для того, чтобы выжить. И чтобы наши выжили. Все остальное — лирика!
— Может, и так. Но Смирнов-то не выжил.
— Смирнов был дурак. Добрый, честный, молодой, но дурак. А дуракам здесь не место.
— Жестко ты, Семенов.
— Справедливо. Жестко, но справедливо.
Радиостанция снова затрещала. Новая колонна, новая цель, новая стрельба. Битва продолжалась. Без Смирнова, но продолжалась.
— Ладно, мужики, — сказал я, поднимаясь. — Работать надо. Смирнова уже не вернешь, а живых еще можно спасти.
И мы снова стали работать, потому что кто-то должен это делать. Но может быть завтра кто-то другой будет вспоминать нас так же, как мы сегодня вспоминаем Смирнова. Что ж, одним словом — война та еще циничная сука…