— Для чего? — снова подал голос Молотов. — Ведь у него есть своя артиллерия.
— Генерал армии Рокоссовский хочет наверняка прорвать оборону врага, а своих орудий у него для этого недостаточно, — пояснил генерал Антонов.
— Вот именно! — воскликнул Верховный. Он .прошёлся вдоль длинного стола, с минуту постоял у оперативной карты и подошёл к генералу Антонову. — Вечером я переговорю с Рокоссовским по этому донесению, а потом решим, как нам быть... А что у Ватутина, вы ему звонили?
Антонов объяснил, что час тому назад он разговаривал с командующим Воронежским фронтом. У него почти закончены работы по глубокоэшелонированной обороне, осталось доделать кое-что по мелочам.
— Просил дать ему что-нибудь из резерва? — полюбопытствовал Верховный.
— Нет.
— А вот у меня неделю назад он просил танки из резерва Ставки, — усмехнулся Сталин. — Есть у Николая Фёдоровича цыганская привычка: дай ему то, другое...
Вечером Сталин, как и говорил Антонову, позвонил Рокоссовскому. Поинтересовался ситуацией на Центральном фронте, потом завёл речь о донесении маршала Жукова.
— Вы в курсе этого документа? — спросил Верховный.
Рокоссовский подтвердил: да, представитель Ставки ознакомил его с этим донесением, и он согласен с критикой в его адрес и с теми предложениями, которые высказал маршал.
— Для меня, товарищ Иванов, очень важна просьба Жукова о выделении Ставкой из своих резервов артиллерийского корпуса, — добавил Рокоссовский. — Этот корпус поможет нам прорвать вражескую оборону.
— И всё у вас? — уточнил Верховный.
— Нет, — резко отозвался генерал армии. — Надо решить и вопрос с боеприпасами. Фронт имеет в среднем полтора комплекта снарядов. Это очень мало, о чём я докладывал генералу Яковлеву. Николай Дмитриевич обещал помочь, но пока ничего не сделал.
— Вы получите на фронт три боекомплекта основных калибров, — произнёс Верховный. — Я сейчас прикажу генералу Яковлеву срочно удовлетворить вашу просьбу. Что ещё вас беспокоит?
— Всё остальное, товарищ Иванов, решим своими силами.
— Желаю вам добиться успеха! — И Сталин положил трубку.
«Кажется, Верховный разделил мою тревогу и поможет нам получить боеприпасы», — подумал Рокоссовский, и от души у него отлегло.
У каждого полководца свой стиль в управлении всеми силами фронта. Одержав победу над противником, полководец анализирует, какой ценой она достигнута и вправе ли он ею гордиться. Нечто подобное испытывал и Рокоссовский, чья мера ответственности за содеянное на поле боя нередко восхищала его соратников. Сам же Рокоссовский сдержанно относился к тому, что брал верх над противником, но всякий раз остро переживал свои неудачи. У него хватало мужества и терпения устранять промахи, дабы не повторять их. Но даже в этом случае он не снимал с себя личную ответственность.
Нечто подобное произошло с ним во время Сталинградской битвы, когда он командовал Донским фронтом. 31 января 1943 года фельдмаршал германской армии Паулюс вместе со штабом сдался в плен бойцам генерал-полковника Рокоссовского (командующему Донским фронтом 15 января 1943 года было присвоено звание генерал-полковника. — А. 3.). Под Сталинградом враг был разбит, и чувство полного удовлетворения, чувство, которого Рокоссовский «не знал уже много месяцев», овладело им. Представитель Ставки на Донском фронте генерал-полковник артиллерии Воронов похвалил его.
— Костя, ты одолел сильного и коварного врага, — сказал он. — Вчера, когда мы с тобой допрашивали пленного фельдмаршала Паулюса, я видел, как твои глаза светились от радости.
— Ещё бы не радоваться! — воскликнул Рокоссовский. — Кому мы свернули шею? Фридриху Паулюсу, одному из талантливых военачальников вермахта! Это его Гитлер привлёк к разработке пресловутого плана «Барбаросса» — войны против Советского Союза. За день до пленения Паулюса Гитлер присвоил ему звание генерал-фельдмаршала, намекнув о самоубийстве. Но этот гусь надул фюрера, стреляться не стал, а сдался в плен. Я жалею лишь об одном...
— О чём? — напружинился Воронов.
— Паулюс отверг наш ультиматум, нам пришлось крепко ударить по нему. В сражении погибло немало наших бойцов, и это меня угнетает.
— Что поделаешь! — развёл руками Воронов. — Разве есть войны без потерь?!