— Да у тебя, Семён Павлович, талант писателя! — тонким голосом произнёс командующий фронтом. — В одной упряжке... — насмешливо повторил он. — Выходит, мы с тобой похожи на рысаков, а? Образное ты нашёл сравнение, мне оно понравилось. — Он вновь в упор посмотрел на генерала Иванова, но не с упрёком, а с едва заметным вызовом: похоже, готовился вступить с ним в полемику. — А кто же в таком случае нас подстрахует, чтобы мы не сбились с правильной дороги?
Генерал Иванов звонко, по-мальчишечьи засмеялся.
— Вы имеете в виду ездового, который сдерживает вожжами своих рысаков?
— Ну ты даёшь, Семён Павлович, я же говорю, что у тебя есть задатки писателя, — не без иронии бросил Ватутин и тут же посерьёзнел. — Значит, мы с тобой в одной упряжке? — С минуту он помолчал. — У нас, командующих фронтами, один ездовой — Верховный главнокомандующий. Ему дано право наказывать нас или миловать. Когда я служил в Генштабе, то не раз был у товарища Сталина с докладом по оперативным вопросам и всегда уходил от него с желанием выполнять свою работу добротно и с высоким качеством.
— И служба в Генштабе у вас шла без сучка, без задоринки? — поинтересовался Иванов.
— Меня лично Верховный назначил командующим фронтом, — сказал Ватутин. — Мог ли я подвести его, допустив серьёзную ошибку? Никак нет. А всё потому, что учился я военному делу у начальника Генштаба маршала Шапошникова Бориса Михайловича, позже попал в подчинение к генералу Василевскому, ныне маршалу... У них я многому научился...
— А маршал Жуков хоть в чём-то помог вам? — спросил начальник штаба.
— Георгий Константинович кому только не помогал! Он умный стратег и особенно тактик, но порой бывает грубоват с нашим братом, меня однажды послал подальше, когда мы обсуждали в сорок первом обстановку под Москвой...
— Что и говорить, Жуков волевой человек, — заметил генерал Иванов.
— А Энгельс, между прочим, утверждал, что свобода воли означает не что иное, как способность принять решение со знанием дела, — усмехнулся Николай Фёдорович. — Да, а ты всё-таки позвони генералу Крюченкину, выскажи ему наше беспокойство. Я полагаю, командарм уже придумал что-то.
Иванов поспешил в комнату связи. Вскоре он вернулся.
— Переговорил? — спросил его Ватутин.
— Да, но уж очень ворчал генерал Крюченкин: мол, немалый груз взвалили мы на его плечи, а он всего лишь командарм.
— Странно, однако, — удивлённо пожал плечами командующий. — А ты его случайно не разгневал?
Начальник штаба фронта едва не вышел из себя.
— Разгневал?! — усмехнулся он. — Генерал Крюченкин далеко не молод.
Ватутин возразил:
— Он на тринадцать лет старше тебя, Семён Павлович, и ворчание не в его духе.
Иванов кашлянул. Голос у него был с хрипотцой.
— Ты не простыл? — спросил Ватутин Иванова.
— Сейчас напился холодной воды, — вздохнул начальник штаба. — Бойцы нашли неподалёку родник и теперь таскают из него воду.
Прошло несколько часов.
— Товарищ командующий, — подошёл к Ватутину начальник штаба генерал Иванов, — мне только что звонили из штаба воздушной дивизии. По данным их разведки, немцы прекратили боевые действия на Обонянском направлении.
— И что же теперь? — настороженно спросил Ватутин, глядя на оперативную карту.
— Похоже, все свои усилия они сосредоточивают на Прохоровском направлении, — пояснил генерал Иванов. — Фронтовая разведка сообщает о передвижении вражеских войск западнее Прохоровки.
Ватутин ответил не сразу, он наклонился к оперативной карте фронта, что-то на ней посмотрел, потом взглянул на Иванова.
— Не кажется ли тебе, Семён Павлович, — заговорил Ватутин, — что гитлеровцы хотят концентрическими ударами с запада и юга выйти к Прохоровке?
— Я тоже об этом подумал, — согласился с командующим начальник штаба.
— У нас в таком случае остаётся одно — нанести по врагу упреждающий удар. Это сделают войска прибывшей в моё распоряжение 5-й гвардейской танковой армии генерала Ротмистрова и 5-й гвардейской армии генерала Жадова, а также 1-я танковая, 6-я гвардейская армии и часть сил 40, 69 и 7-й гвардейских армий. Хватит этих сил?
— Вполне, — весело бросил Иванов. — Представителю Ставки маршалу Василевскому будете докладывать?