— Пушка цела, правда, на щитке вмятина от осколка. А как её убрать, ещё не придумал. — Он смотрел на Шпака, и губы его улыбались.
— Ты чего это? — растерянно спросил старшина.
— Ловко вы бутылочку в танк бросили, немец вмиг запылал. — Рябов с огорчением и досадой добавил: — А я как есть растерялся, не сразу сообразил, что делать. Орудие-то сразу не повернёшь, а фашист уже пересёк окоп и уходил...
Шпак устало повёл бровями.
— Не беда, Игнат, ещё научишься...
— Что-то долго нет Волкова, — посетовал Рябов. — А может, его положили на лечение? — угрюмо добавил он.
— Ему надо в санчасти отлежаться: рана хоть и не опасная, но её следует лечить, — рассудил старшина. Он встал. — Вот что, Рябов: ты остаёшься в расчёте за меня, а я схожу в санчасть. Может, Волкову нужна ещё какая-то помощь.
— Привет ему от всех нас передайте, — попросил Рябов.
Шпак вернулся из санчасти повеселевшим, это заметил даже командир управления батареи лейтенант Семён Жаров.
— Что, твой Волков пошёл на поправку? — спросил он, глядя на старшину серыми выразительными глазами.
У Жарова были тонкие, как у девушки, брови, и бойцы иногда отпускали шутки в его адрес, чего он не терпел и был в обиде на тех артиллеристов, кто это делал. Шпак его уважал и не позволял ни себе, ни своим подчинённым подобных вольностей.
— Да, моему Волкову, как вы, Семён Юрьевич, изволили выразиться, стало лучше, — усмехнувшись, промолвил Шпак. — Плечо у него заживает, и через неделю он будет свеж как огурчик. А вот у Кольцова, нашего бывшего командира батареи, ранение посерьёзнее, и поправится он не скоро. — Старшина взглянул на Жарова. — А у вас что-то есть ко мне?
— Есть, Василий Иванович, — качнул головой лейтенант. — Когда тебя в блиндаже не было, звонил инструктор политотдела майор Лавров. Он приедет к нам к пяти часам вечера, просил передать, чтобы ты был на месте.
— Что ему надо? — не понял Шпак, а про себя чертыхнулся: «К пяти часам я обещал подойти в санчасть к Марии — что теперь делать? Нужно её предупредить, не то ещё обидится».
— Лавров хочет встретиться с расчётом орудия, поговорить с бойцами, как прошёл недавний бой, есть ли у них какие-либо предложения на этот счёт. — Жаров достал пачку трофейных немецких сигарет, сам закурил и угостил старшину. — У Лаврова есть что-то важное и к тебе, Василий Иванович, а вот что — он мне так и не сообщил. Сказал лишь, что ему начальник политотдела дал задание написать листовку о героических действиях артиллеристов батареи. Так что не подведи меня, старшина.
— Понял, товарищ лейтенант, — заверил его Шпак. — Встретим мы майора тепло, угостим его настойкой шиповника. Мои ребята заварили ягоды кипятком, да и сок получился очень вкусный. Кстати, налить вам стаканчик? Он уже остыл, в нём много витаминов С — так мне сказала медсестра Мария Ивановна.
— Тащи, шиповник очень полезный, а я как раз чуток простыл на сквозняке, когда укладывал в нишу ящики со снарядами.
Пока старшина ходил, Жаров докурил папиросу и загасил окурок.
Вернувшийся Шпак протянул лейтенанту стакан со светло-коричневым напитком. Жаров взял его и в два приёма выпил.
— Вот это да! — улыбнулся он, вытирая платком губы. — Теперь я понимаю, почему тебя в бою не берёт пуля, — шутливо добавил он.
— Такого напитка ребята приготовили целых три литра, и половину я отнёс в санчасть, чтобы Мария Ивановна поила им капитана Кольцова, — объяснил Шпак.
— Ну, теперь наверняка рана у капитана заживёт быстрее обычного, — бросил реплику Жаров. — Если вдруг меня ранит, будешь поить своим настоем шиповника, ясно?
— Вам я никак не могу отказать, вы же многое делаете для моего расчёта, — заверил командира управления батареи Шпак.
Они посидели ещё немного, поговорили, потом Жаров ушёл.
«Так-то оно лучше, — легко вздохнул старшина. — А листовку надо писать о капитане Кольцове».
Пожалуй, Шпак переживал за Кольцова больше, чем за кого-либо, наверное, потому, что с Кольцовым его свела фронтовая дорога под Москвой в сорок первом, когда там шли оборонительные бои. Оба служили в одной батарее. К тому же там Кольцов представил Шпака к награде медалью «За боевые заслуги», и вручал её старшине командующий фронтом. До сих пор Шпак помнит те слова, которые произнёс тогда командующий: «Надеюсь, что у тебя, старшина, будут ещё и ордена!..»
Есть люди, которые умеют владеть собой в самые критические минуты, прятать в себе чувство горечи и обиды, ничем не выдавая своих переживаний. Шпак хотя и умел владеть собой в тяжёлых ситуациях, каковых у него было немало, однако же так и не научился прятать в себе чувство горечи и обиды, вот как с капитаном Кольцовым. Прошло немало времени с той минуты, когда раненого командира батареи увезли в санчасть, а старшина чувствовал себя не в своей тарелке, будто был виновен в ранении капитана. Кажется, он был даже зол, когда ему позвонила медсестра и спросила, не сможет ли он заскочить к ней вечерком.