Так выходило, что, если требовалось уладить какие-то бытовые или медицинские вопросы, связанные с пленным монархом, решать их как правило являлась Дарья. Ясное дело, не одна, а со свитой статс-дам — нужно было держать марку и не допускать кривотолков. Да и никого иного Карл не стал бы слушать. С равной по статусу — с венценосной особой, то бишь — не слишком покочевряжишься, ему тоже следовало блюсти монарший кодекс. И всё было хорошо ровно до того момента, пока Пётр Алексеич не вспомнил, что у него племянница подросла, а Карл ещё в холостяках числится… Вот тут швед и сорвался.
Теперь-то Дарье стало понятно, почему он вёл себя с ней как нормальный человек, а не как взбалмошный мажор. Но стало понятно и другое. Нежные чувства, говорите? Ничего подобного. Карл на эти чувства попросту не был способен, он выжег их в себе ещё в пятнадцать лет, когда стал королём. Зато ревность присутствовала в полном объёме. Он люто ненавидел Петра — за то, что его страна больше, за то, что его армия лучше. За его удачу, наконец. Ну, а вопрос обладания женщиной и вовсе был риторическим. Карла в ней привлекала только теоретическая возможность отнять у врага хоть что-то. Или кого-то.
Дарья отыскала супруга там, где и предполагала — на строящемся в камне юго-восточном бастионе, именуемом Государевым. Под благовидным предлогом увлекла в одно из уже готовых помещений верхнего этажа — мол, надо поговорить — и вывалила благоверному всё как есть.
— Так и сказал? — если бы Карл услышал, каким тоном произнёс это Пётр Алексеич, ему бы точно стало не по себе. — Щенок. И ведь рожу ему не разобьёшь, не поймут.
— Если он такое ляпнул при дамах, какие гарантии, что он не отмочит что-нибудь подобное при наречённой невесте? При иностранных послах? Нет, я туда больше ни ногой, — заявила Дарья. — Я знала, что у него с головой непорядок, но не думала, что болезнь так запущена.
— Что ж, будем лечить, — нехорошо усмехнулся государь. — Ходить к нему тебе, душа моя, всё равно придётся. Но поглядим, осмелится ли он сказать что-либо подобное в моём присутствии.
— Вряд ли, — предположила Дарья.
— Вот и я думаю — вряд ли. Иди-ка сюда, — Пётр Алексеич обнял жену. — Напугал он тебя, душенька?
— Скорее, разозлил, — призналась супруга. — Но да, есть и страх. Этот человек одержимый. Если вобьёт себе что-то в голову, потом ядром не вышибешь.
— Положим, кто-то там у вас и пулей управился. Даст Бог, он и здесь свою судьбу отыщет… Катьку, племянницу, жалко. А его — нисколько.
«Висяк» — он и в Африке «висяк», и в восемнадцатом веке. Ничего не меняется, когда на пути расследования оказывается политика.
Нет, по уголовной части «Холмс» со своей командой сыскарей-любителей управился на пять баллов. Те ребята, которые должны были вывезти Карла с Петропавловского — он же Заячий — острова, как раз и оказались убийцами посредника, завербовавшего горе-подрывника на лесопилке. Даже орудие убийства у них обнаружилось — обычный багинет, чьё лезвие идеально, до долей миллиметра и по всем щербинам на лезвии совпало с тщательно измеренным и зарисованным раневым каналом в теле убитого. А их лодку кто-то пытался отмыть изнутри, не иначе, как от следов крови. Оба подельника тоже оказались из русских дезертиров, перебежавших к шведам ещё под Нарвой. То, как они легко и непринуждённо завалили своего же товарища, очень многое о них говорило. И к слову, судьба их ждала незавидная: кого Пётр Алексеич никогда не прощал, так это предателей.
Словом, уголовный след вышел куда надо. Но дальше он вёл уже к какому-то таинственному лицу, коего исполнители знали только по тихому вкрадчивому голосу, общаясь с оным исключительно из-за ширмы. Притом на русском языке. Единственная существенная деталь, которую они сообщили — это акцент, притом явно не искусственно воспроизводимый, а природный. Уверяли, что не был он похож ни на немецкий, ни на голландский, ни на шведский. Кое-какие детали позволяли сделать предположение, что речь идёт о носителе одного из романских языков, но это была единственная и крайне ненадёжная зацепка.
Юрий Николаевич в общении с задержанными прекрасно обошёлся без членовредительских штучек. За исключением одного эпизода, когда эти двое решили, что бывших семёновцев не бывает и при первом же перекрёстном допросе, сославшись на тайные сведения, попросили присных удалиться — мол, всё скажут, но только главному. И решили применить силу. Мундир егеря им ни о чём ещё не говорил, а телосложение следователя опасений не внушало. Но «дрищ» едва ли не в буквальном смысле завязал их обоих морским узлом. Спешно вернувшимся работникам следственного отдела предстала картина эпической битвы, где задержанные ползали по полу, тихо завывая, а «Холмс» невозмутимо стоял над ними, скрестив руки, словно монумент спокойствия. «Самые умные нашлись, понимаешь, — комментировал происходящее Юрий. — Не вы первые, не вы последние». Мгновенное и жестокое возмездие за попытку нападения на следователя произвело на обоих дезертиров такое впечатление, что ребята «поплыли» и начали выдавать полезную информацию. А когда Юрий понял, что они выжаты досуха, отправил их обратно в казематы крепости.