Хоть Игорь и не знал плана театра, но как-то интуитивно, ведомый предчувствием, двигался в нужную сторону, туда, где сейчас была гардеробщица. Он вспотел от возбуждения, то и дело пытался поправить воротник, который уже полностью прилип к шее. Дышать было терпимо: хоть кожа и плотно прижалась к телу, все же не сдавливала кадык. Игорю подумалось – удавка сожмется в последнюю очередь. Грудь же, напротив. При вдохе кожаная ловушка сжимала грудную клетку, обволакивала, не давая легким насытиться кислородом в полной мере, а при выдохе, напротив, будто играя, дразняще освобождала. Так дыхание Астафьева стало поверхностным, собачьим. Пропетляв по коридорам театра, он всё же вышел в фойе и приметил гардероб. Пошел к нему, блуждая глазами по пустым вешалкам в поисках женщины, но ее не было видно. Когда он подошел к стойке, из-под нее вынырнула та самая бабушка. Она посмотрела на него и улыбнулась.
-- Что-то вы рано пришли, представление начинается только через час. -- ответила она ему бойко, но мило, как будто перед ней стоял не мучительно погибающий человек, а ее внук.
-- Я по поводу куртки. -- лицо женщины изменилось, на нем проявился страх, в глазах читалось, он все таки заметил подмену, и она затараторила:
-- Простите меня, пожалуйста, я случайно. Черт попутал... -- Игорь услышал «случайно» и, как закипающий чайник, чуть не вскипел, хотелось яростно крикнуть «Случайность?».
-- Случайно? -- он процедил сквозь зубы, пытаясь сдержать ярость. «Случайно меня в могилу отправила?» Но продолжил он другим: «Случайно, значит...»
-- Да, у вас был семьдесят пятый номерок, а я почему-то взяла пятьдесят седьмой вам. И поняла ошибку только, когда мне принесли пятьдесят седьмой номерок, я побежала к нему, а там пусто. И я поняла, что наделала. Простите, пожалуйста. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Такое иногда случается, но очень редко.
-- Что можно сделать? -- он говорил ломано, но сдержанно. Ярость кипела в нем. Хотелось ударить бабку лицом об стойку. Случайность... Вся жизнь под хвост. Всем планам конец. Жестокая смерть. И все из-за невнимательности. Из-за глупой ошибки. Трагическое стечение обстоятельств. И все из-за...
-- Я сорок лет тут работаю, а... а... а такое именно у меня впервые. Не гневайтесь, пожалуйста.
Гнев. Последнее слово, как черкаш, проведенный по спичке, взорвало его. Чайник засвистел, и он не смог удержать себя, да и не хотел. Вырвавшаяся наружу ярость вылилась через крик.
-- Не гневайся? Случайность? Да ты знаешь, что наделала, старая. Что натворила? Ты меня, дура, похоронила. Я жить хотел, а ты, тварь, меня... Я эту куртку снять не могу. Проклятый я из-за тебя. Решим, да? А как ты решать это собралась, как спасать меня будешь? Ты даже не сразу призналась!
Женщина затряслась от страха, отшатнулась назад и схватилась за сердце. Лицо ее скривилось и побледнело. Игорь бы и дальше продолжал на нее кричать, но сзади подошел тот страшный охранник. Схватил его за плечо и оттолкнул. Бабуля начала скатываться, но успела подставить руку и опереться на стойку, затем плюхнулась на табуретку.
-- Разве можно так из-за куртки-то? -- спросила она пустоту. Открывая баночку с таблетками.
--- Я тебе говорил, я тебя предупреждал, --- кричал охранник, выталкивая Игоря из театра. Лицо его, и без того ужасное, обагрилось, глаза выпучились. Астафьев посмотрел на него холодным пронзительным взглядом. «Тебе надо в фильмах ужасов сниматься с такой мордой», --- промолвил про себя. Охранник стал на порядок злее, неужто он читает мысли? Яростно попробовал потной пятерней схватить его за воротник, но пальцы проскользили по гладкой поверхности кожи. Это взбесило ветерана, и он толкнул Игоря в грудь, очень сильно, хотя никакой боли не было. Хоть в этом плюс, --- отметил Астафьев, спотыкаясь и отлетая в сторону. Бухнулся на мраморный пол. Упав, он ощутил себя черепахой. Верхняя часть тела не шевелилась, встать не получалось. Даже таракан лапками шевелить может, когда упадет на спину. А Игорю только и оставалось, что, как кукла, лежать на полу, разве что оттолкнуться ногами, попытаться уползти от надвигающегося охранника с лицом, перекошенным злобой и яростью. Он шел на него как бык, медленный, неповоротливый, но очень сильный. Да и дышал он сродни животному, шумно, мощно. Валентиныч шел уверенно и целенаправленно, хоть и одна нога его не слушалась. В голове Игоря вспыхнуло: «Как я тебя понимаю, братишка», и он задергал ногами по полу, пытаясь увеличить расстояние, но хромой приближался быстрее, чем отползал упавший.
-- Думаешь, лежачего бить не стану? -- гаркнул охранник и, схватив за подмышки, поднял его. -- А ну вали отсюда, больной.
Охранник вытолкал Астафьева из театра, посмотрел на него злобно, будто хотел убить взглядом, а затем развернулся, чтобы уйти. Но тут Игорь не выдержал, в груди его щемило от несправедливости. Хотелось отыграться, хоть немного, чуть-чуть. Он не был мстительным или злопамятным, только вот всё негодование, весь стресс, всю эту гамму чувств, испытанных за последнее время, хотелось выплеснуть. И он, представив эту морду лица, вспомнил запах его рта и тела. И показалось ему отличной идеей плюнуть, ему невероятно сильно захотелось плюнуть в эту тупую морду. Желание это он не мог удержать в себе, как тогда перед зеркалом, когда он вонзил себе нож в живот. Астафьев, дабы охранник развернулся, окликнул его негромко, отчетливо: