На улице было тепло, и это контрастировало с его пасмурным состоянием. Он хотел ветер, дождь, может, даже сильный. Только вот люди проходили возле него в футболках, легких кофтах, максимум в ветровках. И Игорь невольно, одетый не по погоде, выделялся среди них, точно белая ворона. Он дошел до своей машины, разблокировал дверь сжатым в руке ключом. Внутри попробовал вставить его в замок зажигания. Проблема заключалась в том, что для этого нужно согнуть руку. С трудом и матом, с болью в локте, но получилось. Алина водить умеет. Промелькнуло у него в голове, сам учил. Он вспомнил те дни, когда они приезжали на огромное зеленое поле, и он рассказывал, объяснял азы вождения. У нее хорошо выходило, понимала с первого раза. По мнению Игоря, ей все давалось легко. Стоило бы попросить помочь. Затем в голове всплыл ночной разговор, и он приубавил пыл. Может, и стоило, но Астафьев решил: «Это моя сугубо личная проблема». Ему не казалось хорошей идеей втягивать ее. Он повернул ключ зажигания, кожа куртки потерла запястье, погладила кисть. Машина игриво заурчала. Потянулся рукой к ремню безопасности...
--- Твою же мать...
Он рванул плечом вперед, но куртка, туго обтянувшая спину и грудь, будто стальной корсет, тут же отозвалась сдавливающей болью и не пустила руку дальше. Пальцы беспомощно повисли в воздухе, не доставая до пряжки сантиметров десять. Руки на руле сводились тяжело, хоть Астафьеву и удалось схватить его. Тут-то и всплыла новая проблема: кожанка на спине очень плотно прилегала к лопаткам, из-за чего шевелить ими было крайне тяжело; по ощущениям Игоря, казалось, что на спине лежала бетонная плита. У него не получалось вывернуть руль больше чем на пару сантиметров. И бог с ним, решил Игорь, все равно доеду. А потом посмотрел на рычаг переключения передач.
--- Говорили же, бери автомат...
В этот момент сознание Астафьева окончательно осознало трагичность положения. Он протяжно завыл в лобовое стекло, проклиная все на свете. Даже инвалид может водить машину, а я не могу. Констатировал Игорь. Не могу. Полжизни проработав водителем, теперь я лишен своего инструмента. Лишен заработка и, видимо, средств к существованию. Он вспомнил чувство одиночества, то, как ощутил себя лишним в этом мире. Зачем я такой Алине? Выйдет ли она за дееспособного человека? Я же по факту овощ с ножками. А что, если я не превращусь, что, если куртка будет сжиматься до тех самых пор, пока не задушит меня? По глазам Игоря прокатилась слеза. Ведь так и будет... Он представил свадьбу со своею возлюбленной. Как они позируют перед свадебным фотографом. Затем вечерние ужины в кругу близких, детей, внуков. Дальше себя и ее старыми, но все еще любящими. В общем, прожил за несколько минут альтернативную жизнь, которой был лишен. На улице раздался звук пилящего инструмента.
Он покинул свой верный транспорт. Пошел пешком. Через пару метров навстречу попались две молоденькие девушки, и одна негромко сказала, но Игорю удалось расслышать:
--- Смотри, какая осанка ровная.
--- Мне бы такую. --- ответила ей подруга, и они хихикнули.
Он подумал о том, что с радостью бы отдал им кожанку. Посмотрел бы он, как они попытались бы развернуться вполоборота или, не приседая, поднять какую-нибудь вещь с пола. Так же бы похихикал над ними.
Дальше он свернул в гаражи, почти пройдя их, увидел мужчину, распиливающего болгаркой кусок металла. Почти прошел его и остановился. И тут к нему пришла, как ему показалось, интересная мысль: «А что, если попробовать?» Он подбежал к работающему:
--- Мужик, слушай, помощь твоя нужна.
--- Что такое? --- Мужчина прекратил работу, поднял голову, прищуривая слегка закрывающиеся из-за седовласых густых бровей глаза.
--- Куртку надо разрезать! Замок. А то я ее снять не могу. --- Из его рта вырвался нервный смешок.
--- Не понял. А я-то тут при чем?
--- Ну, болгаркой его распили!
--- Ты че, перегрелся? Я же тебя покалечу. Диск попорчу.
--- Не бойся, она неуязвимая, я даже не уверен, что у тебя получится. Денег дам.
Мужчина посмотрел на него сначала с выражением недоумения, потом лицо на секунду стало спокойным, затем густые брови вздернулись вверх, рот открылся, и из него разнесся раскатистый смех: