На всем скаку объезжая деревья и стараясь не зацепиться локонами за низко нависающие ветви, Симона углублялась все дальше в чащу. Из ветвей вылетел золотистый пересмешник и запутался в ее волосах. Она освободила трепыхающуюся птичку и обернулась, чтобы проводить ее взглядом. И тут она заметила Сабо Нуара, который был теперь совсем близко от нее, чувствуя себя преданным и обманутым. Симона махнула ему рукой, чтобы он уезжал прочь, и придержала своего жеребца, когда его кобыла поравнялась и затрусила рядом с Мольером.
— Я хочу побыть одна, — крикнула она ему.
Держа поводья одной рукой, он другой ухватил Мольера за гриву и вынудил ее остановиться.
— Отпусти! — закричала она. — Что ты делаешь?
Она заметила тряпку в пасти лошади; обмотки, привязанные к копытам, жилы, вздувшиеся у него на шее подобно канатам.
— Что случилось? — спросила она.
Он спрыгнул со своей кобылы, не выпуская из рук гриву Мольера.
Она ухватилась за ветку над головой, подтянулась изо всех сил и спрыгнула с коня. Приземлившись на ковер из гниющих листьев, сосновых игл и опавших ягод, она не удержалась на ногах и упала на спину. Вставая с земли, она зацепилась за ветку, и ткань костюма порвалась, обнажив плечо.
Он судорожно вцепился в поводья, борясь с желанием наброситься на нее сверху.
Она прицелилась из револьвера ему в сердце.
— Ступай домой! — приказала она, как если бы разговаривала с бродячей собакой. — Что с тобой такое? Это же я. Симона!
Он с силой провел рукой по шее, расцарапав кожу до крови. По щекам его ручьем текли слезы.
— Я думал, ты любишь животных, совокупляешься с лошадьми. Мы с тобой родственные души. А тебе нужен этот перс, правильно? — Следующие слова он буквально выплюнул. — Я не могу этого вынести. Убей меня.
Она вздрогнула при виде его груди, которую он выпятил так, словно рассчитывал получить медаль. Под рубашкой четко обрисовались его худенькие плечи, и он, казалось, умолял ее спасти его от самого себя. У нее начало крепнуть убеждение, что он сошел с ума. В детстве они фантазировали вдвоем, давая пищу своему живому воображению. Они играли вместе, и тогда эти игры казались вполне невинными. Она изображала лисицу, а он — охотника, или же он надевал на себя личину свирепого быка, а она превращалась в матадора. Но она никак не ожидала, что эти фантазии станут для него реальностью. Как ему могло прийти в голову, что она совокупляется с лошадьми? Неужели ее пресловутая близость с животными каким-то образом ставила ее в один ряд с его покойной матерью?
Сабо Нуар жадно глотал лесной воздух, пронизанный запахами гниющей травы, сухой коры, созревших на солнце каштанов. Даже на расстоянии, сидя на своей лошади, он ощущал исходящий от Симоны запах возбужденной женщины. Неужели перс, подобно Симоне, источал запах лисицы, стойкий, как черная патока, и крепкий, как кошачья моча? Неужели это он был для нее родственной душой? И хотя Сабо Нуара снедало желание впиться поцелуем в ее губы, розовые, как носик котенка, мягкие, как лапы медвежонка, хотя сердце его разрывалось от ревности, он вдруг понял, что животный дух Симоны не успокоится, пока она не заполучит этого перса.
Сабо Нуар постарался взять себя в руки и прекратить терзаться и пожирать себя.
— Может быть, твой перс сумеет сделать тебя счастливой. Тебе лучше вернуться. Поторопись, я видел, как его экипаж направлялся к замку.
От жалости к своему другу у нее заныло сердце. Он решил, будто имеет на нее право, тем не менее поделился с ней этими сведениями так, как предлагал кусок сахара любимому жеребцу, морковку жеребенку или сочное мясо буйвола ветру, уносившему дух его матери.
— Теперь ты простишь меня? — пробормотал он.
— Я уже простила тебя, мой друг.
В душе у Сабо Нуара происходило нечто странное. Там словно выросло и зацвело какое-то растение, издающее сильный аромат видений, который был сильнее запаха солнечных ячменных полей, только что вымытых конюшен или совокупляющихся лис. Он швырнул лорнет к ее ногам. В первый раз с тех пор, как он потерял сначала свою мать, а теперь и Симону, он громко рассмеялся.