Симона повернулась спиной к образовавшейся на полу куче газа и легких прозрачных шелков. Развязав и высвободив из волос черную бархатную ленту, она сняла с пальца обручальное кольцо, подаренное Киром, продела в него ленту и завязала узлом на шее. Потом коснулась его серьги («У тебя восхитительно вкусные мочки ушей», — пробормотал как-то он). Ради него она не стала трогать серьгу.
Она похоронит Симону Кира, его чувственную, сексуальную женщину. Она навсегда закроет и перевернет эту страницу своей жизни. Никто из мужчин никогда не узнает о ее уязвимости. Никому и никогда она не подарит той безграничной близости, которую делила с Киром.
Глядя на себя в зеркало, на восхитительную, испещренную веснушками бледную кожу своих плеч, на груди, которые стали полнее после прерванной беременности, она вдруг увидела себя возлежащей на подушках и простынях, закутанную в шелка, влажную, горячую и ждущую, обожаемую так, как не обожали ни одну женщину в истории человечества. Они были великолепными и незабываемыми, эти часы, проведенные с ним за закрытыми дверями, когда она давала волю и выход своей сексуальности, когда ее снедало желание, когда она ощущала себя желанной и обожаемой. Погладив коробки с его вещами, она открыла одну. Вынула оттуда белую рубашку, которую он не боялся носить в мире, предпочитающем холодный и мрачный черный цвет. Разложила ее на кровати, потом легла сверху и завернулась в нее. Она не корила себя за то, что хочет его так скоро после его смерти, за то, что ласкает себя пальцами, которые так хорошо знали самые потаенные уголки ее тела. Она подвела себя к так нужному ей сейчас взрыву и провалилась в тяжелый сон.
Глава тридцать вторая
После пяти бессонных ночей и дней, когда ей совершенно не хотелось есть и она довольствовалась тем, что выпивала стакан-другой вина, а еще ошеломленная навязчивым желанием доставить себе удовольствие, словно для того, чтобы изгнать из своего тела последнее напоминание о Кире, Симона наконец заснула.
Сжимая в руке книжицу с листами веленевой бумаги в парчовом переплете, Альфонс навис над ней подобно призракам-духам ее бабушки. Найти подходящие случаю слова соболезнования и утешения он не мог, поэтому ограничился тем, что поставил кубок севрского фарфора с шоколадными конфетами и вазу с фруктами на ночной столик у кровати. Он раскрыл книгу на нужной странице, отмеченной закладкой, и положил ее на подоконник.
— Ваша бабушка хочет, чтобы вы прочли это. Вы очень бледны, Симона, вам положительно необходимо что-нибудь съесть.
— Merci, может быть, чуть позже.
— Вам ничего больше не нужно? Скажите мне, ну, попросите же чего-нибудь, чтобы вам стало лучше. Я чувствую себя таким беспомощным.
— Я чувствую то же самое — беспомощность и безнадежность.
Альфонс наклонил голову и вышел из комнаты.
Симона углубилась в чтение. У мадам Габриэль был изящный почерк с вензелями, и слова на странице походили на танцующих балерин.
Дорогая моя Симона, приступая к написанию мемуаров, я решила, что передам их тебе сразу же после того, как ты дашь согласие надеть мантию д'Оноре. Но нелегкие времена требуют решительных действий. Я намерена поведать тебе о войне, в которой мне удалось выжить, в надежде, что это придаст тебе сил и ты сумеешь одержать победу в собственной битве. Может быть, если я сниму покров тайны с части своего прошлого, это ускорит твое выздоровление. Может быть, эта история поможет тебе понять, почему моя судьба сложилась именно так, а не иначе. Может быть, ты начнешь ценить тот образ жизни, который был тебе уготован с рождения. Во всяком случае, ты поймешь, что не одинока.
Ma cherie, война — жестокая штука. Особенно по отношению к такой молодой девушке, какой я была тогда — обожаемая отцом-волшебником, выросшая в чудесном доме, в котором цвели вскормленные мечтами розы и где в подвале стояли согретые любовью бочки с вином, удерживавшие в своих цепких объятиях весь квартал Маре.
Франко-прусская война обрушилась на меня внезапно. Вместо успокаивающего бульканья бродящего вина меня донимало урчание моего голодного желудка. Вместо аромата цветов апельсинового дерева, которым пахло от отца, в окна врывалась вонь сгоревшего пороха. Вместо умиротворяющего тепла топленого масла и жженого сахара, свежеиспеченных эклеров и пирожных «Наполеон» в доме поселился холод, от которого в наших жилах стыла кровь.