Но Симона мыслями перенеслась обратно в горы Персии, в свой каменный дом, в объятия Кира, где ей было так покойно и уютно, и вновь ощутила на губах солоноватый привкус его кожи. Она зачерпнула ложечкой клубничный мусс и представила, что это шоколад, пища богов. Помешав ложечкой сливки, она добавила сахара — тот с шипением растворялся в их шелковистой глади, затем облизнула уголки губ.
Месье Руж сгорал от желания коснуться губами ее вишнево-красных ногтей, золотистых веснушек и рта, так напоминавшего ему мандарин. Но более всего он жаждал забыться, погрузившись в рыжие волосы меж ее бедер, свидетельствовавшие, что она — натуральная рыжеволосая шатенка. Он потратил миллионы на это свое пристрастие — на крашеных шатенок. И сейчас каждая клеточка его тела кричала ему о том, что Симона не разочарует его.
В тот самый день, когда ему исполнилось восемнадцать, он лишился матери — обладательницы копны роскошных рыжих волос. Карета, в которой она ехала, перевернулась, и ее некогда полное жизни тело распростерлось ярким пятном на грязной земле, а он с тех пор потерял аппетит в стремлении отыскать свою шатенку. Ему попадались сплошь крашеные красотки с намалеванными карандашом веснушками, во весь голос кричавшими о лжи и обмане. Многие годы он украшал свой дом в предвкушении того дня, когда наконец встретит честную женщину.
И вот теперь она была здесь, рядом. В его спальне.
Он подхватил ее на руки и перенес под полог тончайшей прозрачной материи, на кровать красного дерева, на которой он еще никого не любил.
Она крепко зажмурилась, винно-красные простыни оскорбляли ее вкус.
В груди у него ныло от сдерживаемого желания, но он торопливо расстегивал ее одежду. В своем нетерпении он лишь туже затягивал завязки ее корсета и юбок. Потеряв терпение, он принялся рвать и сминать шелк, атлас и ее податливое тело под собой. Его разные глаза вылезли из орбит от вожделения при виде крошечных волосков цвета меди на ее руках, веснушек, которые начинали отливать янтарем под его пальцами, и необыкновенной прядки волос, сверкавшей серебром до самых корней.
Симона отвернулась — его дыхание обдало ее жаром — и прошептала ему на ухо, что она вся горит, что еще никогда прикосновения мужчины не доставляли ей такого удовольствия и что она уже влажная от желания.
— Покажите мне свои волосы на лобке, — выдохнул он оскорбительное предложение.
— Мне нужно освободить грудь от корсета, — пробормотала она, слезая с кровати. Она ослабила ленту, крест-накрест пересекавшую ее корсет, вынула ее из петелек и обвила вокруг пальцев. Затем осторожно освободила обе груди из чашечек корсета так, словно предлагала угоститься персиками. Снова забравшись на постель, она разгладила юбки на бедрах и устремила на него сливочно-кремовый взгляд своих грудей.
— Моп amour, любовь моя, вы случайно не знаете некоего владельца рудников по имени Жан-Поль Дюбуа?
— Что? — промычал месье Руж, не в силах оторвать взгляд от ее задорно торчащих сосков.
— Кто такой месье Жан-Поль Дюбуа? — повторила она. — Вам доводилось иметь с ним дело?
— Нет, то есть да, — пробормотал месье Руж дрожащим голосом, и в одном его глазу отразилась озабоченность, а в другом — ужас.
Она смочила палец слюной и провела по его губам. После чего вынудила его сесть. Прежде чем он успел удариться в сексуальную истерию, она прошептала:
— Это ведь его сын учился в Сорбонне?
— Да, да, Сорбонна… бедный мальчик… он потерял руку.
Симона приподняла свои нижние юбки, раздвинула ноги и позволила месье Ружу краешком глаза взглянуть на свое лоно.
Он запустил обе руки ей под юбки и вцепился в ее ягодицы.
Симона уперлась одной рукой в изголовье кровати, а другой оттолкнула его.
— Сначала леди следует накормить, — строгим голосом заявила она.
Он с воодушевлением сопроводил ее в столовую и усадил за стол красного дерева, на котором стояли хрустальные бокалы, малиновые свечи и лежали салфетки с золотым обрезом. Он склонился над ней, заложив руку за спину, — ему явно доставляло удовольствие изображать метрдотеля.
— Присаживайтесь, мой ангел, и позвольте мне поухаживать за вами. — Он подвинул к ней блюдо с мясом по-татарски. Опустившись на стул на другом краю стола, он откинулся на спинку и наслаждался великолепным зрелищем. К своему угощению он не притронулся.
У нее свело желудок и едва не вывернуло наизнанку при виде сырого мяса, щедро сдобренного специями, усилившими его естественный или, правильнее сказать, неестественный цвет. Она прижала ко рту салфетку.