Мрачный, воинственный, суровый дух всего города говорил устами этого старика, простиравшего костлявую руку над головами своих товарищей, грозя врагу. Могучий участник древних самнитских пирровых войн проснулся в старце. Его мускулы напряглись и глаза засверкали.
Спутники Актеона не знали латинского языка, но поняли смысл выступления Лентула. Глаза их наполнились слезами, руки их рвали темные плащи, в которые они были закутаны в знак печального повода своего посольства, и, бросившись на землю со свойственной древним странностям при выражении горя, они судорожно подергивались, крича:
— Спасите нас! Спасите!
Отчаяние двух стариков и полная достоинства манера грека, стоявшего в мрачном молчании, служа как бы олицетворением Сагунта, ожидающего выполнения обещания, произвели впечатление на сенат и на народ, толпившийся за балюстрадой. Все волновались, обменивались негодующими словами. Под куполом Сенакулума стоял гул тысячи голосов. Требовали немедленного объявления войны Карфагену, призыва легионов, сбора кораблей, посадки на них войск в порте Остии и быстрой отправки против Ганнибала.
Один из сенаторов потребовал молчания, чтобы иметь возможность говорить. Это был Фабий, один из самых знаменитых римских патрициев, потомок трехсот героев, умерших в один день, сражаясь за Рим на берегах Сицилии. Его устами говорило благоразумие; его советам следовали как самым полезным; поэтому лишь только старец поднялся, сенат мгновенно утих.
В спокойных словах выразив сожаление о положении осажденного союзного города, Фабий сказал, что еще неизвестно, вызвал ли Сагунт враждебность Ганнибала против себя или его образ действия тут ни при чем. Война в Иберии создаст много затруднений для Рима, особенно теперь, когда предстоит неминуемая борьба с бунтовщиком Деметрием Фаросским. Лучше отправить послов в лагерь Ганнибала и, если африканец откажется снять осаду, отправить посольство в Карфаген с запросом к его правителям, одобряют ли они поведение своего вождя, и с требованием, в наказание за его дерзость, выдать его Риму.
Такой выход, по-видимому, казался подходящим сенату. Люди, перед тем казавшиеся воинственными и непримиримыми, склонили головы, как бы выражая одобрение словам Фабия. Напоминание о восстании в Империи внушило благоразумие наиболее увлекавшимся. Все стали думать о враге, появившемся почти рядом, на противоположном берегу Адриатики, и способном высадиться на латинскую территорию благодаря своему флоту, привычному к морским разбоям. Эгоизм заставлял видеть в этом предприятии первую задачу, важнейшую, чем все клятвы, а желание обмануть самих себя в собственной слабости побуждало придавать особенную важность отправлению в лагерь Ганнибала посольства, непременным следствием которого должно было быть немедленное снятие осады и повинная, принесенная сенату.
Актеон принял такое изменение в настроении сената с видимой досадой.
— Я хорошо знаю Ганнибала, — закричал он. — Он не послушается вас, он станет смеяться над вами. Если вы не пошлете войско, путешествие ваших послов бесполезно.
Сенаторы, желая скрыть свое бессилие и побуждения эгоизма, горячо оспаривали заявление Актеона. Кто осмелится смеяться над Римской республикой? Разве можно допустить мысль, чтобы Ганнибал отнесся с презрением к посланникам сената?… Пусть же замолчит этот иноземец — вовсе не сын города, он имени которого говорит.
Актеон опустил голову. Возле него старики — его спутники — шепотом обращались к нему за объяснением, не понимая решения сената.
— Наш город погиб. Рим боится объявить войну Ганнибалу и отсрочивает вмешательство. Когда они решатся помочь нам, Сагунт уже перестанет существовать.
Трое сагунтинских послов получили приказание удалиться. Сенаторы должны были выбрать двух патрициев, которым поручали отправиться в качестве римских послов. Уходя из Сенакулума, старший сенатор подошел к Актеону.
— Скажи товарищам, чтобы они готовились к дороге. Завтра на рассвете вы с посланцами сената сядете на корабль в гавани Остия.
IX
Голод
Более двух недель плыла трирема с представителями Рима.
Она поднялась вдоль берегов Тирренского моря, пересекла Лигурийское с его скалистыми островами и, пройдя мимо Мерсилии — цветущей греческой колонии, тоже римской союзницы, — смело направилась через открытое море к берегам Иберии, держа курс на Эмпорион.