Гай сопротивлялся, пытаясь отогнать видение, старался представить себе обнаженную Мар, лежащую рядом с ним на вышитой простыни. Но даже этот образ был неясным, а после очередного большого глотка совсем пропал, вытесненный незабываемым видением. Он лежал ничком, голова у него кружилась, кружилось и видение, а когда он зарылся лицом в подушку, кружение стало замедляться, картина становилась все более отчетливой… Гай знал, что она исчезнет не раньше, чем он забудется тяжелым сном.
Церковь Святого Иосифа имела всего одну исповедальню, и ждать ему в тот день пришлось долго, поэтому у него была масса времени, чтобы подумать о своих грехах, только вот он никак не мог определить их место среди прегрешений других людей.
Накануне он вернулся из школы рано, потому что в два часа у преподавателей было собрание. Он вошел в дом с заднего хода и через кухню прошел в гостиную. В доме было очень тихо. Он выглянул в окно, надеясь увидеть мать во дворе, куда она могла выйти развесить белье или вынести мусор. Но двор был пуст. Он решил, что она ушла к соседке, и поднялся на второй этаж, чтобы снять новые школьные брюки и надеть спортивные штаны. Спускаясь вниз, он услышал голос матери, доносившийся из спальни. Она тихонько смеялась сама с собой, в последнее время она часто так смеялась, и он постучал негромко, толкнул дверь и вошел.
Мать быстро села на постели, натягивая простыню на обнаженную грудь. Мужчина молчал. Челюсть у него отвисла, губы шевелились, руки машинально шарили по полу, подбирая сброшенную у кровати одежду.
Молчание казалось нескончаемым. «Ты должен был постучать… Почему ты не постучал?» — только и смогла сказать мать. Она произнесла это прерывающимся голосом, задыхаясь и всхлипывая, имея в виду совсем другое: «Боже, этого никогда бы не случилось… Ты бы никогда не увидел нас здесь… Если бы ты только постучал немного громче… Если бы только мы заперли дверь… Если бы ты вообще не пришел домой». Она снова тупо повторила: «Гай, почему ты не постучал?» И снова душераздирающе застонала. Но он уже бежал прочь, вниз по лестнице, вон из дома — бежал и бежал, сам не зная куда.
Вернулся он к ужину. Мать смеялась как ни в чем не бывало. Подали меч-рыбу, которую обычно готовили по пятницам. Отец сказал: «Почему ты не ешь, Гай?» А мать улыбнулась ему и разрезала рыбу на три равные части.
— Где ты был целый день, Гай?
— Так… гулял. — Он не поднимал глаз от тарелки. Мать для него всегда была красивой, с узлом черных волос, смеющимися темными глазами и голосом, в котором тоже, казалось, звенел смех. Но сегодня она казалась ему омерзительной, и он не хотел смотреть на нее.
Отец сказал:
— Гай, мать задала тебе вопрос.
— Ничего, — сказала мать. — Гай сегодня расстроен, а после обеда мы с ним обо всем поговорим. Правда, Гай? — Она потрепала его по затылку, а он передернулся от отвращения. Потом она повернулась к отцу, наклонилась и поцеловала его в щеку. Отец нежно коснулся ее руки. И тут внезапно на Гая что-то накатило: он пулей вылетел из-за стола.
Входя в темную исповедальню церкви Святого Иосифа, он не знал точно, в чем заключается его грех, хотя был абсолютно уверен, что согрешил, причем согрешил ужасно. Он думал об этом, произнося слова молитвы и каясь в мелких грехах… «Каюсь, что всуе употреблял имя Господне… лгал и думал не по-христиански о многих знакомых…» Он говорил невнятно, пока не вспомнил маленькое наставление христианского учения (урок двенадцатый, страница сорок вторая), которое гласило: «Говорить надо ясно и правдиво». И он стал говорить четко, но все равно не мог понять самого себя. Отец Серрано что-то внушал ему, но он не слышал ни слова. В наставлениях было сказано также, что следует покаяться в одном из своих прошлых грехов. И он сказал: «Каюсь также в моих прошлых грехах. Я украл авторучку». Это был старый грех, в котором и раскаяться-то было приятно. Он совершил его два года назад, еще в четвертом классе. О старых грехах вообще было легко говорить, потому что через какое-то время они казались просто жизненным опытом.
Отец Серрано отпустил ему грехи. И тут, вставая с Колен, он вспомнил «Покаяние апостолов», где говорилось: «Каяться надо сердцем». И неожиданно понял, в чем его вина, и сказал: «Я ненавижу свою мать… я ненавижу свою мать… я ненавижу свою мать». Он повторял это снова и снова, он знал теперь, что его грех почти так же велик, как и ее ужасный темный грех, хотя он не понимал его до конца…