Они поехали по темной улице, и Гай, не глядя на нее, произнес:
— Хочется посмотреть, как теперь выглядит каюта «Джулии»?
— Гай…
— Мы должны поговорить.
— Хорошо. — Она замолчала и молчала всю дорогу до лодочной станции, молчала, когда он открывал скрипучую дверь и, взяв ее за руку, вел через темный ангар, а затем вверх по лестнице на палубу «Джулии» и вниз — в каюту. Она помнила их последний визит сюда, но теперь все было по-другому. Она сидела на узкой кушетке, курила и смотрела, как Гай зажигает печку и керосиновую лампу, как тени ходят по его лицу. Она была уверена, что этой ночью с ними ничего не случится. Они оба вполне владеют собой. Из-за того, что она носит под сердцем его ребенка, нежность в ней преобладает над страстью, и он, похоже, чувствует то же самое.
— Так о чем будем говорить? — спросила она наконец.
— Не знаю, Мар. Но ты не должна больше затягиваться. Это вредно. Я что-нибудь придумаю.
— Если бы я его не любила.
— Я знаю.
— Если бы я не хотела этого ребенка… Если бы была хоть какая-то надежда на выздоровление Лэрри… если бы, если бы, если бы… И ты ничего не придумаешь, потому что выхода нет. Никакого. Я уже не могу там бывать. По крайней мере, когда он в сознании. Я разговаривала с ним. Я говорю ему все. Но только когда он не слышит меня, понимаешь? Скоро и это станет выше моих сил, ведь мы никогда не обманывали друг друга и… ему становится хуже, правда?
— Мар…
— Ты опять увеличил дозу морфия.
— Мар, Сэм заходил ко мне сегодня. Он говорил с доктором Треливеном. В следующее воскресенье в церкви будут служить молебен за Лэрри.
— Медицина бессильна, и мы уповаем на Бога. Я не знаю, чем Он может помочь. Какое Ему дело до нас?
— Он думает о нас.
— Ты и сам в это не веришь. Тебе, мне, Сэму — не все равно. А вот Богу — не знаю.
— Если достаточно усердно молиться…
— А ты помнишь, когда ты сам в последний раз просил о чем-нибудь Бога? — Мар чувствовала, что подступает истерика. Она начала смеяться, повторяя: «Именно ты, именно ты!» Когда она, наконец, успокоилась, он повез ее домой под черным, усыпанным мириадами звезд небом.
— Дай ему шанс, — сказал Гай, провожая ее до двери.
— Ему?
— Богу.
— Сколько можно…
— Мы оба помолимся — в воскресенье Оба Вместе со всем городом.
— Гай, — сказала она. — Гай, а ты не думал, что… если Бог поможет Лэрри, то мы с тобой можем оказаться в аду? — Она снова засмеялась и вошла в пустой дом. Когда она включила свет, зашевелился на своей жердочке Питер. Она сказала: «Давай помолимся, Питер, давай помолимся».
Но Питер спал, и она не дождалась ответа.
Молебен за здоровье Лэрри Макфая был в самом начале службы. Преподобный Джон Треливен сделал перерыв, протер стекла очков и обвел прихожан усталыми глазами человека, который постоянно просит у Бога свершения чуда, хотя в глубине души и не верит в силу молитвы Он подождал, пока стих последний шорох, замер последний шепот на деревянных скамейках. Затем, взмахнув рукавами ризы, воздел руки к небу и опустил голову на грудь, так что очки у него блеснули, и в них отразились голубые и красные витражи окон. «Давайте помолимся», — сказал он.
Гай сидел, подперев рукой подбородок, облокотившись на спинку передней скамьи. Потом он сильно, до боли, до красного тумана, надавил костяшками пальцев на глазные яблоки. Облизнув пересохшие губы, стал прислушиваться к тому, что говорит Джон Треливен: «Святой Отец… мы собрались здесь, чтобы просить Тебя не обделить своей бесконечной милостью человека, которого мы все любим и который ждет своего Спасителя в час тяжких испытаний… Лэрри Макфай… который ужасно болен… сражен болезнью, и одолеть… вылечить ее можешь только Ты, святой Отец, мы умоляем Тебя, о святой Отец, верни его нам… его жене, его отцу, его друзьям… мы умоляем Тебя, о святой Отец…» Молитва продолжалась, а Гай все крепче прижимал к глазам костяшки пальцев и так старался молиться, что у него взмок лоб и вспотели ладони, и ему казалось, что он и впрямь молится, впервые за все годы его взрослой жизни, завороженный этой тишиной и этим певучим голосом, и искренностью повторяющихся слов, — молится, действительно молится Наконец, его губы сами собой зашевелились и он, не веря собственным ушам, услышал свой тихий голос: «Позволь ему умереть, о Боже, Пошли ему смерть, умоляю Тебя».
Когда молитва закончилась, Гай продолжал сидеть, опустив голову на бледную руку, сжатую в кулак на спинке передней скамьи. Слово «Аминь» прокатилось по опущенным головам, и они поднялись. Люди зашаркали ногами, снова зазвучал орган. Доктор Треливен громко вздохнул и объявил, что сейчас они споют псалом 237. Прихожане встали, только Гай продолжал неподвижно сидеть, и холодный пот струился у него между сжатыми в кулак пальцами, каплями застывая на лбу. Сидевший рядом с ним человек, служащий из магазина скобяных изделий, наклонился к нему и прошептал: «Вам плохо, доктор?» До Гая не сразу дошел смысл слов. Он поднялся, словно в забытье, взял положенный перед ним псалтырь. Пропел монотонно, потом снова опустился на скамью, и его блуждающие глаза остановились на оконных витражах, и он подумал, что отец Серрано заменил окна в церкви Святого Иосифа и что служба идет в индепендентской церкви. Он стал рассматривать нарисованных на стекле рождественских ангелов с золотыми трубами, а в это время доктор Треливен говорил о значении веры, потом прозвучало последнее песнопение, и хористы, наконец, ушли.