Он коснулся ключа негнущимися пальцами, схватил его, вскочил на ноги, споткнулся о свой черный чемоданчик, помедлил, потом открыл его, вынул шприц и, осторожно держа его перед собой, медленно пошел по коридору. Он миновал комнату, где у постели стонущей женщины сидела Фрэн, дошел до подсобки, сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь. Он двигался неслышно, не отдавая себе отчета, думая лишь о том, что морфий где-то здесь, на второй полке: в таблетках и в растворе. Он дотронулся до склянки, отдернул руку и продолжал искать дальше, пока не нащупал бутылочку с жидким морфием. Он взял ее с полки И какое-то время смотрел на резиновую пробку, потом стал проталкивать через нее иглу шприца. Вспомнил вдруг, что не простерилизовал инструмент. Поставив склянку на стол, тщательно протер иглу смоченной в спирте ватой. Использование нестерилизованной иглы чревато последствиями, подумал он.
Стерильная игла легко прошла сквозь резину. Когда шприц наполнился морфием, Гай вынул иглу, положил склянку в карман и вышел из подсобки. Он запер за собой дверь, снова миновал комнату, где кричала женщина, теперь уже периодически замолкая, вернулся к столу и положил ключ на прежнее место.
Потом он позвонил в общежитие медсестер.
— Это доктор Монфорд. Мисс Уолкер занимается роженицей, поэтому срочно требуется дежурная медсестра.
Повесив трубку, направился в комнату Лэрри. Шприц он осторожно держал перед собой, выставив его вперед, как оружие. Он не смотрел на него. Он вообще ничего не видел, кроме белой ширмы, белой постели и мертвенно бледной руки Лэрри. «Это не больно, — сказал он. — Это не больно, Лэрри. Вспомни, как я учил тебя спортивной стрельбе. Только «влет». Ты тонешь, Лэрри, а я… я снова спасаю тебя. Я спасаю тебя…» К горлу у него подкатил комок. Он взглянул на иглу, светящуюся в темноте, провел языком по сухим губам, постарался расслабить непослушную руку, потом воткнул иглу в тело, впрыснул морфий, выпрямился и, выйдя в коридор, направился к столу дежурной медсестры, машинально сжимая в руке пустой шприц. Он сунул его в карман, когда увидел доктора Боллза и Иду Приммер, выходивших из лифта.
Доктор Боллз кивнул: «Добрый вечер, Гай» и, сонно моргая, заспешил к своей пациентке.
Гай проводил его взглядом. У стола ждала Ида Приммер, глаза у нее были тоже сонные. Он улыбнулся ей:
— Извини, что пришлось тебя побеспокоить.
— Все в порядке, доктор.
— Теперь, пожалуй, я могу идти.
— Конечно. Спокойной ночи, доктор.
— Мисс Уолкер введет тебя в курс дела.
— Хорошо. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи. — Он кивнул и зашагал в открытый лифт, потом вспомнил, что забыл свой черный чемоданчик, и вернулся к столу. Он взял чемоданчик, вошел в лифт и, когда закрылись двери, заметил, что больше не слышит крика беременной женщины. Он прислушался к себе: внутри у него тоже была тишина.
Шагая к машине, он нащупал в кармане шприц и пустую склянку, вынул их и в свете луны посмотрел на иглу. Открыл чемоданчик, бросил туда сначала склянку, потом шприц. Щелкнув замком, спросил себя, зачем он, вводя сто миллилитров морфия, простерилизовал иглу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава XVI
Когда бы Фрэн Уолкер ни говорила или ни думала о своем детстве, она всегда вспоминала розовые платья и больших собак, коллекции камней и купание в гранитном бассейне, редкие пикники и частые игры в «короля горы», «маяк» и «утку на скале». Ночью же, наедине с собой, сидя за столом дежурной медсестры на втором этаже больницы «Миллз мемориал», она смятенно вспоминала детство, каким оно было на самом деле — одиноким и несчастным.
Мистер Уолкер имел собственную небольшую лесопилку в Сагаморе, одном из многочисленных городков Индианы, где и жила Фрэн в большом каркасном доме на шести акрах неиспользовавшихся пастбищ. Миссис Уолкер умерла, когда Фрэн была еще совсем крошечной, поэтому она даже не помнила свою настоящую мать. Мачеху свою, однако, она помнила — маленькую женщину с поджатыми губами и худым лицом, буквально дрожавшую над своим мужем и домом, которым неожиданно завладела. Фрэн обожала отца и отчаянно старалась угодить ему. А поскольку он ничего не желал так сильно, как дружбы между дочерью и своей второй женой, она делала бесконечные попытки завоевать расположение новой матери. Однако ее проявления любви оставались без ответа.
Мачеха постоянно ревновала к ней отца и злилась, совершенно не понимая душевных порывов и поступков девочки.
Фрэн чувствовала, что из-за этого у нее развивается комплекс неполноценности. Пытаясь возвыситься в глазах собственного отца и завоевать хотя бы минутное восхищение мачехи, она стала выдумывать всякие небылицы о своих друзьях, о своих чувствах, о школе. Выдумки, однако, постоянно разоблачались, и в конце концов раздраженная миссис Уолкер настояла, чтобы Фрэн отправили в ближайший летний лагерь. «Там дают специальный почетный знак, — сказала она, — и если ты его получишь — все лето без вранья, — тогда мы будем уверены, что ты перестала быть лгуньей, и подарим тебе что-нибудь особенное».