— Мы подарим тебе пони, — пообещал отец.
Фрэн хотела пони. Но еще сильнее она хотела выдержать испытание. С огромным трудом через два месяца честности она, наконец, получила почетный значок и принесла его домой, крепко зажав в кулаке. Она не вынимала его из кармана, а ждала, ждала всю дорогу от станции, ждала, пока они пили в гостиной остывший чай, ждала самого подходящего момента, чтобы заявить о своей блистательной победе.
— Ну? — спросила, наконец, миссис Уолкер, когда чаепитие было закончено. — Ну, Фрэн?
— Я… — волнуясь все сильнее, она перевела дыхание, подыскивая нужные слова.
— Не скрывай ничего, Фрэн. — Мачеха обреченно вздохнула. — Мы знаем, что ты не получила значок, поэтому не имеет смысла лгать.
Фрэн открыла и закрыла рот. Некоторое время она сидела неподвижно, потом встала, вышла во двор и стала смотреть на зеленую траву, где должна была пастись ее лошадка. Она вытащила из кармана зеленый фетровый значок, нежно потрогала его пальцем и спрятала в саду под большим камнем. Она вернулась в дом и заявила: «Да, я не получила его». И мачеха сказала: «Ну что ж, по крайней мере, на этот раз ты не наврала».
Отец успокаивал ее, пока она плакала о том, что все ее старания были напрасны.
В утешение отец купил ей ирландского сеттера. Она любила Альфреда, ей нравилось смотреть, как он бегает и прыгает по полянке, взвиваясь иногда над высокой травой. Ей было тогда двенадцать лет. Через два года Альфред попал под почтовый фургон, а она полюбила мальчика, который ходил с ней в одну школу. Они познавали друг друга в сене маленького стойла, приготовленного для ее пони, а через несколько недель она сама помогла мальчику овладеть ею, хотя и заплакала в последний момент от нестерпимой боли.
В восемнадцать лет Фрэн поступила в школу медсестер в Дес-Мойнесе. Там она близко познакомилась с одним врачом — впечатлительным смуглым молодым человеком, который любил ее и ценил ее безрассудную преданность. Потом она уехала работать в Филадельфию, где и попала в историю из-за больного и его разгневанной жены, которая стояла тогда в дверях и вопила, и глаза у нее вылезали из орбит. Несколько месяцев она уединенно жила в Нью-Йорке, снимая меблированную комнату, затем были Ист-Нортон и Берт Мосли, и Паркер Уэлк, и Гай Монфорд, и постепенное осознание самой себя длинными зимними ночами во время бдения за столиком дежурной медсестры, когда она пыталась разобраться в собственных чувствах: желании любить и быть любимой, ненависти к подлецам, сострадании к униженным. Наверно поэтому она и выбрала профессию медсестры. Любой больной был по-своему близок ей. Чтобы облегчить страдания людей, она каждый раз отдавала им частицу своей души. Ее очень ценили здесь. Для Фрэн было просто и естественно любить хныкающего малыша и старую умирающую, немного не в своем уме женщину, и молодую мать, рожающую своего первого ребенка и трогательно беспокоющуюся о ждущем в коридоре муже.
— Наверно поэтому, — сказала она вслух. — Наверно поэтому. — Она закурила сигарету и посмотрела на крошечные часики, лежавшие на зеленом регистрационном журнале. Было без десяти шесть. Доктор Боллз уже ушел, ушла и Ида Приммер. Миссис Роскоу умиротворенно спала, как, прочем, и ее сын в боксе на первом этаже. За окнами светало, и Фрэн подумала, что скоро проснутся больные и начнется новый день.
Раздался звонок, и на световом табло зажегся номер комнаты Паркера Уэлка. Фрэн поднялась и медленно пошла на вызов. Паркер должен был уйти из больницы четыре дня назад. Интересно, почему он до сих пор здесь, подумала она. Сколько еще ей придется разговаривать с ним, ухаживать за ним, выполнять его поручения и, вообще, быть внимательной к нему, отгоняя мысль о том, что привело его сюда.
Паркер попросил подкладное судно.
— Вы можете вставать, — сказала она ему. — Вы же знаете, где находится ванная комната.
— Я плохо себя чувствую, — заупрямился Паркер.
— Вы можете вставать, Паркер.
— Я плачу за то, чтобы мне подавали судно в постель, и я имею право это требовать.
— Хорошо, — вздохнула Фрэн и достала судно. Она положила его под простыню, стараясь не дотрагиваться до тела Паркера. — Я сейчас вернусь, — сказала она. Но он не позволил ей уйти, и Фрэн слушала звенящий звук, уставившись в окно, за которым занимался рассвет, и думала о том, почему она вообще старается понять Паркера Уэлка. Теперь она даже не злилась на него, скорее сочувствовала этому уродливому, избитому, в общем-то несчастному человеку, которому трудно было добраться до ванной. Фрэн взяла судно, осторожно накрыла отверстие белой салфеткой и сказала: «Завтрак будет готов через несколько минут…»