— Ну и что? — удивился он.
— Помнишь, Сай, как ты катал Лэрри на лодке?
— Да. — У Сая было грубое, обветренное лицо. Он сидел за покрытым засаленной скатертью столом в пропахшей рыбой рабочей одежде и пил кофе.
— Как давно это было. — Миссис Коффин замолчала, рассматривая дубленое лицо мужа и думая о том, как она могла выйти замуж за этого человека. Она была очень молода тогда, а у него были восхитительные жилистые руки и плоский твердый живот, и мужской силы хоть отбавляй. Постель стала для них ритуалом — в десять вечера и в пять утра (рыбакам приходится вставать очень рано), но она так ни разу и не забеременела. Все это давно кануло в прошлое, да и Сай уже не тот молодой сластолюбец, а всего лишь работяга, пропахший рыбой, у которого только и есть, что старая, разбитая лодка. Хотя она и продолжала его любить, все же ей было ужасно досадно. Если бы к ней вернулась молодость, если бы она знала тогда то, что знала теперь, — можно спать с кем угодно, но нельзя выходить замуж за кого попало. И несмотря на то, что миссис Маннинг, наверное, за всю жизнь ни разу не испытала оргазма, все равно в конечном итоге она со своими деньгами и плюгавым мировым судьей — выиграла. У нее были богатство и положение в обществе. Она выиграла.
— Ты сделала бутерброды? — спросил Сай.
— В чем дело, Сай? Что случилось?
— Сардины больше не клади. Или ты думаешь, что я истосковался по рыбе?
— Я спросила, что случилось с нами.
— Просто постарели, — сказал Сай.
Миссис Коффин вздохнула. Когда-нибудь она откроет чайную, и люди будут приходить туда издалека и говорить: «Не правда ли, как все изысканно у миссис Коффин?» Когда-нибудь… Когда-нибудь…
Руфь Кили узнала новости от мистера Кастнера, отпиравшего дверь своей бакалеи. Он говорил не торопясь, по своему обыкновению суховато и скучно, а Руфь только молча покачала головой и пошла дальше. Она подумала: «Сэм… бедный Сэм… О Боже, Боже…» И вспомнила бутылку в ящике его стола и то, что случилось тридцать шесть лет назад, и как после возвращения из лечебницы они проводили сладострастные ночи в коттедже на берегу. Конечно, теперь она несколько старовата для секса и не может дать ему такое утешение. «Но все же я ему нужна, — подумала она. — Мы оба постарели, и я снова ему нужна… Пришел мой час». И она ускорила шаг и глубоко вздохнула, почти с облегчением, потому что наконец, слава богу, она снова была кому-то нужна. Больше всего ее радовало то, что этим человеком оказался Сэм.
Глава XVIII
Во второй половине дня начал моросить пронизывающе холодный дождь, поэтому мужчины были в водонепроницаемых куртках, а многие женщины надели поверх шуб пластиковые плащи.
На отпевании Гай сидел один. Он вернулся с вызова на побережье, сел сзади, даже не расстегнув пальто, иначе бы увидели, что он не успел сменить свой серый костюм на что-то более подходящее.
В церкви было полно народа, все ждали доктора Треливена. Гай обвел взглядом присутствующих с чувством неожиданной горечи. Скольким из этих людей и впрямь не безразличен уход Лэрри? Кто из них пришел бы сюда в этот несчастный день, если бы Лэрри не привезли домой издалека или если бы он умер от какой-нибудь обычной болезни, да еще в пожилом возрасте? В больнице это первый случай болезни Ходжкина. Это заболевание более редкое и более драматичное, чем рак или инфаркт. Весь город сопереживал Лэрри, и теперь, когда он умер, все оказались как бы причастными к этой смерти. Точно так же толпы людей присутствовали на похоронах маленькой девочки, изнасилованной и задушенной сумасшедшим. Кроме нескольких человек, действительно знавших ребенка, остальные были профессиональными плакальщиками — людьми, которые жаждали трагедии (чем ужаснее — тем лучше) и потом скорбели, может, даже и искренне, не столько по усопшей, сколько по ее жуткой кончине.
Нет, пожалуй, он не прав. Несмотря на то, что Лэрри долго жил в родном городе, все же многие помнили его, и, возможно, большинство из присутствующих искренне оплакивало уход любого прихожанина — независимо от того, насколько хорошо они знали его при жизни, как часто он посещал богослужения и активно ли участвовал в церковных делах.
Эта мысль несколько успокоила Гая. Он спросил себя, сможет ли он когда-нибудь стать прихожанином этой церкви, потом подумал, что содеянное им, невзирая на причины, считается таким же тяжким грехом в этой вере, как и в той, которую он когда-то считал своей. Свои грехи никому не передашь, не станешь ведь торговать ими вразнос. Может быть, если бы он исповедался, то был бы прощен, но он не понимал, как можно каяться в поступке, который в глубине души вовсе не считаешь греховным. В глазах церкви это был грех, в глазах правосудия — преступление. А сердце Гая Монфорда даже теперь, когда он был трезв и ясно мыслил, говорило ему, что это был милосердный акт, хотя преступил он и церковный, и гражданский законы.