— Да, сэр, я помню это.
— Фрэн, ты когда-нибудь допускала небрежность в уходе за такими детьми? Случалось ли, что ты, например, отключала кислород или делала какую-то ошибку, приготавливая смесь для кормления? — Он наблюдал за ее лицом. Фрэн покраснела. Отвела глаза, потом прямо посмотрела на него.
— Это совсем другое дело, — сказала она.
— Ты уверена?
— Это же не явное действие.
— Выходит, что убийство из милосердия допускается, но только как результат преднамеренной небрежности, а не открытого действия? Я правильно тебя понял, Фрэн?
— Не знаю.
— Фрэн…
— Доктор Монфорд сделал это, я в этом уверена, иначе я не могу объяснить исчезновение морфия! И я не собираюсь разводить дебаты на эту тему! Я пришла сказать вам, что случилось, и я это сделала, хотя, может быть, и в ущерб себе. А вы пытаетесь доказать мне, что все, оказывается, было не так! — Она вскочила. Глаза у нее сверкали от возмущения, однако доктору Келси показалось, что в них была и вина тоже. Она вся напряглась и резко бросала слова прямо ему в лицо. «Да, без сомнения, тут замешаны чувства. Что-то личное. У нее это на лбу написано», — подумал доктор, когда она, резко повернувшись, пошла к выходу.
— Фрэн! — Она остановилась, рука ее застыла на ручке двери. — Спасибо, что ты мне все рассказала, Фрэн, и позволь, я займусь этим сам, Фрэн.
— Что вы сделаете?
— Что я сочту нужным. Как главный врач больницы.
— Вы ничего не предпримите. Оставите все, как есть.
— Пожалуйста, Фрэн. Прошу тебя. Умоляю. Позволь мне заняться этим.
Она колебалась. Потом сказала: «Не знаю… Не знаю». И вышла.
Мокрый снег стучал по стеклу. Пепел из трубки упал на стол, и он сказал: «Черт возьми! Черт возьми!» — и уставился на так и не рассыпавшийся серый комочек, словно пытаясь что-то рассмотреть в нем, как в кофейной гуще или магическом кристалле.
Квартира Берта Мосли над антикварным магазином «Йе Оулд» в восточной половине города состояла из гостиной, спальни, большой кухни и ванной. Квартиру вместе с мебелью он снял у миссис Маннинг, которая сдала в аренду и антикварный магазин. Новая хозяйка магазина, мисс Эдна Уэллис, взбалмошная старая дева среднего возраста, понятия не имела, как отличить настоящий антиквариат от обыкновенного хлама. Ее магазин был завален сломанными стульями, привезенными в Ист-Нортон из Гранд Рэпидса, штат Мичиган, банками для солений и бутылками «восхитительного» красновато-лилового стекла, обычными морскими раковинами, ужасными викторианскими портретами неизвестных предков в потрескавшихся золоченых рамах и другой «стариной», которую мисс Уэллис удавалось приобрести по дешевке.
Эдна была добродушной оптимисткой, которая постоянно носилась по городу в своем видавшем виды «форде», возвращалась домой с побитым молью плетеным ковриком или старым табуретом, обошедшимся ей в какой-нибудь доллар. Она продавала эти вещи в курортный сезон всего на несколько центов дороже, и ее клиенты понятия не имели о том, что они покупают и сколько это на самом деле стоит. Бывало, мисс Уэллис притащит домой очередное зеркало, к тому же, как правило, отколотое, и скажет Берту: «Когда-нибудь я раздобуду истинное сокровище, тогда и на мою улицу придет праздник».
Берт сильно сомневался в том, что она сможет распознать истинное сокровище, даже если вдруг откопает его в бухте Пиратов. Однако он привык к ней и иногда, одинокими ночами, с некоторым даже удовольствием прислушивался к доносившейся снизу ее бестолковой беготне.
Сегодня мисс Уэллис из-за похорон закрыла магазин раньше обычного, впрочем, Берту в любом случае не хотелось бы с ней встречаться именно сегодня. Холодный дождь превратился в снег, обещая к утру слякоть на улицах. Но утро его тоже мало беспокоило. Он уже успел сбегать в винный магазин и купить бутылочку отличного шотландского виски. Убрался в квартире, которую миссис Маннинг называла «меблированной», хотя все здесь было сломано, изношено и абсолютно ни на что не годно. И поскольку интерьером Берт не занимался, его пристанище выглядело почти в точности так, как и два года назад, когда он въехал сюда.