Гай без пиджака вышел за ней.
— Успокойтесь, — говорил он. — Антиквариата у вас хватит года на два. Дайте хороший отдых себе и своей машине.
— Вы, между прочим, никогда ничего не покупаете, — обиженным голосом сказала Эдна.
— Обязательно куплю. Я видел в витрине прелестное зеркало.
— Оно немного отколото.
— Ну тогда банку для солений.
— Прекрасная вещь, — захихикала Эдна. Она кивнула Ларсону, вышла на улицу и стала на цыпочках пробираться по слякоти вдоль самшитовой изгороди.
Гай смотрел ей вслед и закатывал рукава рубашки на загорелых руках, одновременно разминая пальцы. «Уж слишком усердна», — подумал он и, повернувшись, спросил:
— Как дела, Ларсон?
— Прекрасно, — Ларсон смущенно кашлянул. — Прекрасно.
— Ты что-то покашливаешь.
— Гай… дело в том, что сегодня я пришел не как пациент.
— Ты имеешь в виду, что сегодня я — твой пациент.
— Нет, я… послушай, Гай… желательно заехать ко мне на пару минут. Есть разговор.
— А здесь нельзя?
— Пожалуй, там будет удобнее. — Ларсону было явно не по себе. Он мял в руках свою шляпу и неуклюже топтался на месте. — Может, ты уже знаешь… Если нет, тогда… тогда я должен сказать, что ничего подобного мне до сих пор не приходилось слышать.
— Я знаю о чем речь, — сказал Гай.
— Извини, Гай, но ты не знаешь. Боже, ты и представить себе не можешь.
— Я сейчас, Ларсон. — Гай зашел в кабинет и быстро вернулся, на ходу надевая пиджак и пальто.
— Фрэн Уолкер, — сказал Ларсон, глядя в окно.
— Я так и думал.
— По-моему, она истеричка.
— Нет, она не истеричка, — Гай тронул Ларсона за рукав. — Все дело здесь в чувстве долга — так это, кажется, называется, Ларсон.
Ларсон последовал за ним к выходу. Он был бы рад услышать от Гая какие-то вопросы, объяснения или аргументы. Но тот молчал и казался спокойным и уверенным в себе.
Они спустились с холма. «Дворники» медленно стирали с ветрового стекла серую кашицу. Мокрые комья снега летели из-под колес. Ларсон наблюдал за Гаем в зеркало и пытался обнаружить на его лице хоть какие-то эмоции.
— Все готовятся к Рождеству, — прервал он молчание.
— Да. — Гай посмотрел в окна на Санта Клауса, едущего в оленьей упряжке по Главной улице, на гирлянды из синих и красных лампочек вдоль фасадов магазинов, днем они выглядели уродливо — черные шнуры были заметнее самих лампочек. Все витрины были украшены к Рождеству, а на тротуаре перед супермаркетом стоял длинный ряд туго спеленатых елок, зеленеющих на фоне импровизированных ларьков.
— Наверно, в этот раз Рождество будет со снегом, — вновь заговорил Ларсон.
— Может быть.
— Ради бога, Гай! Ради бога!
— Спокойнее, — сказал Гай. — Я могу повторить то же, что сказала мисс Уэллис. Главное — не волноваться.
Ларсон сильнее сжал руль. Он-то, собственно, почему переживает? Это бессмысленно. В свое время он многих допрашивал — некоторые пытались спорить, другие впадали в панику, и лишь немногие держались спокойно. Однако Ларсон впервые видел человека, внешне равнодушного к тому, что могло в такой ситуации последовать. Он решил было, что произошла какая-то ошибка, что стоит задать несколько вопросов — и все прояснится. Однако, когда он упомянул Фрэн Уолкер, Гай сказал: «Она не истеричка», — это обеспокоило Ларсона, и он уже боялся смотреть доктору в глаза.
У бордюра, рядом со зданием суда, стояло много машин. Заседало Большое жюри, и, как всегда, город оживал на некоторое время, пока не наступал день, когда двадцать три члена жюри садились в свои машины и разъезжались кто куда. На лужайке, взобравшись на пушку времен гражданской войны и тщетно пытаясь сдвинуть с места пирамиду из ядер, играли дети в промокшей одежде.
— Наконец-то прикрепили их, — заметил Ларсон. — А раньше постоянно исчезали, потом в Торговой палате с ног сбивались, отыскивая новые. Интересно, кому нужны пушечные ядра?
— Из них получаются отличные якоря, — сказал Гай. — У меня самого был однажды такой якорь. Потерялся где-то в заливе.
— Ну надо же! — Ларсон припарковался и, войдя в здание, прошел в свой кабинет.
Там сидел судья Маннинг, лысый, морщинистый, сутулый, с добрыми, но какими-то безучастными глазами, который, казалось, что-то пристально рассматривал на полу, выкрашенном масляной краской. Он поднял глаза на вошедших, потом снова опустил Их.