Судья Маннинг глубоко вздохнул. Гай сел.
— Простите, — пробормотал он.
— Ничтожество… Боже, какое ничтожество, — сказал судья Маннинг и добавил: — Извини, Гай, но Ларсону придется арестовать тебя. — Судья поднялся, опираясь на трость. Был он очень сутулый, почти горбатый. — Колин предъявил обвинение, поэтому тебе придется ждать решения Большого жюри.
— Я понимаю.
— Возьми себе хорошего адвоката, Гай. Есть один в Бостоне, по имени Кумсток. Мой старинный друг. Тебе понадобится адвокат, а лучшего ты не найдешь.
— Спасибо, судья.
— Это распоясавшееся ничтожество… Что я могу сделать… Я жалкий судьишка. Могу лишь посоветовать нанять хорошего адвоката. Впрочем, я сам позвоню Кумстоку. — Он снова сел, с трудом переводя дыхание. Плохо выглядит, подумал Ларсон, и слишком уж близко принял все к сердцу. Хороший старик, хоть злые языки и болтают, что он женился на деньгах. Добрый, очень мягкий человек, Ларсон мечтал когда-нибудь увидеть старого судью Маннинга в кресле Крофорда Страйка.
— Ну, — сказал Ларсон, — пойдем Гай. — Глухо стуча ботинками, они прошли по короткому коридору, свернули направо в кирпичную пристройку, где за письменным столом сидел Вилли Ной, а наверху помещались две камеры. Вилли спал. Он проснулся от собственного храпа, вскочил на единственную здоровую ногу и уставился на доктора Монфорда.
— Док, — сказал он, растерянно моргая глазами. — Какого черта, док?
— Как нога, Вилли?
— В ненастье ноет. Жена говорит: «Если бы ты был настоящим рыбаком, ты бы никогда не прищемил ее на пирсе. И тебе не пришлось бы работать тюремщиком». А я ей отвечаю, что это не та часть тела, о которой ей следует беспокоиться. С той все в порядке. — Он оглушенно захохотал над собственной шуткой, потом вдруг резко оборвал смех и опять заморгал, растерянно переводя глаза с Гая на Ларсона, открыв тонкогубый рот, поворачиваясь на здоровой ноге всем своим худым сутулым телом. — Что за черт? — повторил он. — Что за черт? — Он продолжал бормотать это, отпирая дверь камеры и пропуская в нее Гая, который устало опустился на койку.
— Если ему что-нибудь понадобится, Вилли…
— Конечно, Ларсон, конечно, — Вилли опять заморгал. — Может, в картишки сыграем, док?
— Отлично, — сказал Гай. — Решетчатая дверь захлопнулась. Он откинулся на кушетку и стал смотреть вверх, на маленькое окошечко.
Ларсон прошел с Вилли по коридору, растолковывая ошарашенному рыбаку что к чему.
— Относись к нему помягче, Вилли. Уж лучше пусть он сидит здесь, чем в Траусделле, тем более, что смежная камера тоже, как правило, пустует, если не считать коротких визитов пьяных водителей и других нарушителей спокойствия.
— И Шеффера-пьяницы. Он практически живет там. Ларсон нахмурился.
— Да, — сказал он и добавил: — Боже, боже. — И направился в свой кабинет, вспомнив все подробности скандала, связанного с Шеффером. Нет, этих двоих вместе помещать нельзя. А впрочем, подумал он, какая разница — дело-то давнее.
Дверь в конце коридора хлопнула. Слышно было, как прихрамывая, вернулся к своему столу Вилли.
— Если захочешь сыграть в карты, то скажи, док. — Он говорил запинаясь, словно выдавливая из себя слова. — Соседняя камера пустая, так что беспокоить тебя никто не будет. Разве что я. Я иногда ночую там, если поругаюсь с женой. — Он сел, и стул заскрипел под ним. — Единственное место, где можно как следует выспаться.
— Я был бы тебе очень благодарен, — ответил Гай, — если бы ты попросил Ларсона связаться с доктором Келси. Пусть он присмотрит за Цезарем. И передаст кому-нибудь моих пациентов.
— Конечно, доктор, конечно. — Вилли склонился было над телефоном, висевшим у него прямо над столом, потом сердито бросил трубку и пошел вниз по коридору.
Койка была жесткой, однако достаточно удобной. В двух зарешеченных окнах виднелись ветки дуба, с них стекала талая вода, и они были черными и блестящими.
Гай закрыл глаза. Сейчас, в темноте, спокойствие покинуло его, казалось, напряглась каждая клеточка его тела. Он почувствовал, как взмокла от пота рубашка. Собственно, спокойным он никогда не был и прекрасно отдавал себе в этом отчет. Невольную попытку доказать себе, что ничего его не волнует, можно было, пожалуй, назвать обыкновенным притворством. Он поступил правильно, поэтому у него не было причин чувствовать себя виноватым, бояться божьей кары, возмездия закона или угрызений совести. И Мар не имеет к этому никакого отношения. Мар и их неродившийся ребенок просто ускорили ход событий. Рано или поздно это все равно бы случилось. Другого выхода у него не было. Он совершил это из милосердия — намеренно и сознательно — и должен постоянно напоминать себе об этом.