Среди репортеров была одна женщина, и во время коротких перерывов, когда Колин внимательно изучал список свидетелей, глаза Берта невольно снова и снова возвращались к этой единственной представительнице слабого пола. На вид ей было лет тридцать. Одета она была в отлично сшитый бежевый костюм, на коротко стриженных каштановых волосах кокетливо сидела маленькая шляпка, жестковатое с правильными чертами лицо украшали очки в темной оправе. У нее были длинные ногти, покрытые красным лаком, который поблескивал на солнце, когда она снимала очки, брала в рот дужку, потом вытаскивала ее. Иногда она смеялась хриплым, почти мужским смехом, когда сидевший по соседству репортер шептал ей что-то на ухо.
Женщина, делающая карьеру, подумал Берт. Одна из этих псевдоизысканных, обожающих скабрезные анекдоты и мартини, невозмутимых особ, предпочитающих общество мужчин. Она ему не понравилась. Никакой мягкости, уступчивости, женственности, решил Берт, и все же глаза его снова и снова возвращались к быстрым пальцам, делающим пометки, к миниатюрной шляпке на идеально причесанных каштановых волосах. Он подумал, что она, наверное, дважды в день принимает ванну, на ночь накладывает на лицо кольдкрем, а для поддержания формы делает специальные упражнения. На мир смотрит цинично и бесполо и может испепелить мужчину одним взглядом, уничтожить одним словом — или же переспать с ним с холодной решимостью, не унижая себя до малейшего наслаждения от секса.
Было уже пять часов. Трижды прозвучал молоток секретаря, и судья Страйк объявил, что заседание откладывается до 10 часов утра. Когда измученные присяжные толпой повалили через боковые двери позади двух рядов кресел с поднятыми сиденьями, Колин Юстис подошел к Берту и мрачно улыбнулся.
— Ты доволен, Берт?
— Ничего, сойдет.
— До встречи в суде, — Колин быстро зашагал прочь, размахивая портфелем.
Берт торопливо сложил все бумаги в папку и тоже пошел к выходу. В коридоре его окружили репортеры.
— Пока ничего не могу сказать, — говорил он. — Нет, нет, никаких заявлений. — Он вспомнил, что видел подобные сцены в кино и все больше наполнялся сознанием собственной значимости.
Паркер Уэлк молча стоял среди репортеров крупных газет. Он избегал смотреть Берту в глаза. Скотина, подумал Берт. Уж он постарается прикончить нас — меня и Гая. В покое, конечно, не оставит. Он надел свое спортивное пальто, спустился по ступенькам и вышел на холодную январскую улицу. За углом здания суда, явно ожидая кого-то, стояла женщина-репортер. Она подошла к нему.
— Мистер Мосли?
— Пока ничего не могу сказать.
— Может быть, несколько слов о себе?
— О себе?
— Меня зовут Сильвия Стейн… «Бостонский вестник».
— Слушаю вас.
— Хотелось бы написать о вас очерк. Вчера я сделала заметку о мистере Юстисе. Если написать еще и о вас, то читатели получат возможность взглянуть на защитника и обвинителя как бы изнутри.
— Понимаю.
— Видите ли, это очень важно. Случай чрезвычайно интересный, и всякая уважающая себя газета просто обязана отреагировать на него.
— Я прекрасно отдаю себе в этом отчет.
— Итак? — спросила она. — Итак? — Она смотрела на него своими немигающими глазами и не нравилась Берту еще больше, чем раньше, когда он еще не разговаривал с ней, а только наблюдал со стороны. — Ну? — повторила она. — Ну же, мистер Мосли?
— Не сейчас.
— Сегодня вечером. Процесс начинается завтра, поэтому хотелось бы, чтобы к утру заметка была готова.
— Ну, хорошо. Сегодня вечером. Моя контора — над магазином скобяных изделий. В центре города. Собственно, отсюда видно. Напротив третьего фонаря, сразу за перекрестком. — Он указал направление, и она внимательно проследила глазами за его пальцем. Она стояла очень близко к нему и до Берта вдруг дошло, что эта женщина вообще не источает никакого тепла.
— В восемь часов, — сказал он быстро и зашагал к ресторану Пата.
Мужчины за стойкой бара умирали от любопытства.
— Ты-то ему зачем понадобился, черт возьми? — воскликнул Чет Белкнап.
— Гай, наверное, спятил, — заметил Пат.
— Ты что-то знаешь? — спросил Билл Уоттс.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Да ты не обижайся, — успокоил его Билл.
— Я не обижаюсь, я просто спрашиваю.
— Тогда тебе действительно что-то известно. — Все засмеялись, а он пошел и сел один за угловой столик. Заказав бифштекс с картофельным пюре, ждал, потягивал пиво и вспоминал лицо Гая, каким оно было в день ареста, когда он упомянул номера двух комнат в гостинице «Статлер». Сначала Гай сидел неподвижно, прижав к глазам кулаки. Потом он очень медленно поднялся. Резко схватил Берта за шиворот и сказал: «Сукин ты сын, Берт! Мерзкий, подлый, ничтожный сукин сын!» Он был худощавее Берта, но выше ростом, и Берт вдруг испугался и невольно попятился. Этот человек казался миролюбивым и сговорчивым. Но, когда он был в гневе, от него исходила какая-то ужасная, свирепая сила, и он вполне мог внушить страх.