— Только то, что случилось той ночью. Ни слова о том, что известно лишь нам с тобой.
— И мы уедем в Бостон, правда, Берт? Уедем отсюда?
— Конечно, — сказал он. — Конечно… обязательно. — Он гладил ее по плечу, все время думая о том, что невозмутимая Сильвия Стейн никогда бы не позволила себе заплакать перед кем бы то ни было.
Глава XXIV
— Надеюсь, здесь все ясно, — говорил судья Крофорд Страйк, — ясно не только суду, но и прессе. Вообще всем присутствующим в зале. Эйтаназия — умерщвление из гуманных соображений — не является предметом обсуждения на данном процессе. Подсудимому инкриминируется убийство, как указано в обвинительном акте. Он был предан суду на основании данного акта, и судить его должны на основании его же. И я еще раз предупреждаю защитника, что суд будет пресекать любые попытки представить это преступление как акт милосердия. Закон в любом случае не признает правомерности эйтаназии.
Совершенно очевидно, что в случае, подобном этому, всегда найдутся сочувствующие обвиняемому. Некоторые будут склонны даже простить его. При формировании суда присяжных некоторые претенденты открыто заявили, что они вообще не видят здесь состава преступления. Чувства и эмоции суд не интересуют — их к делу не пришьешь. Закон отрицает так называемую эйтаназию. Существуют три вида убийств и обвиняемого судят за совершение одного из них. Одно из двух — либо он виновен, либо нет. И я снова повторяю вопрос, который нам предстоит обсудить: «Существует ли вообще некий вечный закон, который можно поставить над моралью и даже над правом?»
Он еще что-то говорил. Гай сидел на стуле справа от Берта, расположившегося за маленьким дубовым столом, и едва слышал речь судьи, голос его доносился, словно из другой комнаты. Гай знал, что он должен ловить каждое слово, должен внимательно следить за процессом и все обдумывать. Но его мозг отказывался воспринимать картину в целом, выхватывая лишь отдельные детали. Он заметил, например, что у одной из судей шляпка украшена цветами — шляпка, без сомнения, пасхальная, но ее хозяйка все же решила принарядиться ради такого случая, хотя на дворе стоял январь. У судьи Страйка на редкость жиденькие усы. Интересно, подумал Гай, он отрастил их, чтобы отвлекать внимание от лысины или чтобы не была видна его слишком длинная верхняя губа. Кстати, вытаскивает ли он иногда из-за левого уха слуховой аппарат, ну, скажем, когда процесс становится невыносимо нудным?
Теперь уже говорил Колин Юстис. «…И я докажу это», — кричал он, раскачиваясь на своих журавлиных ногах.
От Берта пахло лосьоном после бритья. Волосы тоже чем-то пахли — чем-то, «не содержащим спирта и гарантирующим чистоту и блеск». За длинным столом слева сидели репортеры, среди которых была одна женщина в роговых очках, с коротко постриженными каштановыми волосами. Писала она размашисто, как будто играла на рояле. Стенографистка, казалось, дремала. Такое же впечатление производил и судебный пристав, который сидел позади присяжных, всем корпусом привалившись к стене.
Теперь уже стоял и говорил Берт. Когда он вернулся на место, снова сильно запахло лосьоном после бритья.
Судья Страйк объявил: «Вызываем первого свидетеля обвинения». Им оказался доктор Питерфорд из бухты Пиратов. Он положил руку на Библию, и секретарь суда Гарольд Симз произнес: «Клянетесь ли вы торжественно говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, и да поможет вам Бог!»
— Клянусь.
— Ваше имя?
— Стивен Питерфорд… Доктор Стивен Питерфорд.
— Вы — медицинский эксперт округа Пелем?
— Да.
— 19 декабря 1957 года, в четверг, вами было произведено вскрытие трупа…
Народу в суде было много, однако стояла тишина и Гаю не верилось, что за спиною у него переполненный зал. Когда он поворачивал голову налево, то видел в окне лица двух мужчин и одной женщины, которые, вероятно, приставив снаружи лестницу, заглядывали в высокие окна. Они явно замерзли, даже носы у них покраснели от холода. Справа боковым зрением он видел длинный ряд свидетелей. Фрэн Уолкер выглядела несчастной; Ида Приммер была смущена; доктор Боллз сидел как на иголках. Сэм опустил голову на грудь и, казалось, ничего не замечал вокруг. Рот у него дергался, волосы в электрическом свете отливали красным. Когда он поднимал голову, лицо его тоже казалось красным, а глаза смотрели непонимающе, и складывалось такое впечатление, что он не вполне соображает, где находится.
За Сэмом сидела Мар. Лоб у нее был белый, но на щеках играл румянец, а черные глаза блестели… пожалуй, слишком сильно блестели… слишком сильно… Взгляды их встретились. И, хотя выражение ее лица не изменилось и Гай ничем не выдал себя, он все же сумел сказать ей о своей любви.