— Так следовало бы поступить из благоразумия, — сказала молодая девушка с тяжелым вздохом, — и ты не один бы страдал от этой отчужденности: она сильно огорчила бы и нашего отца, и меня. Но, пожалуй, это значило бы требовать слишком многого от всех нас. Я не так сурова. Я думаю, что если бы ты стал пореже бывать в Блуа, и того было бы достаточно, чтобы уладить дело.
Страх быть совсем удаленным от дома так сильно подействовал на молодого человека, что полумера, предложенная сестрой, чрезвычайно обрадовала его, и он опять просиял. Проспер нашел справедливым пожертвовать собою, чтобы не смущать спокойствие Розы. Он настойчиво уверял Сесиль в своей скромности и сдержанности и в то же время открыл ей все нежное чувство, которое внушала ему мадемуазель Превенкьер. Перестав таиться, Проспер показал глубину своей души, и Сесиль убедилась, что ее брат влюблен гораздо больше, чем она думала. Бедняжка с грустью поняла, что эта любовь будет для доброго малого источником разочарований и огорчений. Она не решилась прямо высказать ему своей догадки, но по ее озабоченному виду он понял, что происходит у нее в уме. И юноша заговорил с искренностью, которая сильно подействовала на молодую девушку.
— Поверь, я не ошибаюсь насчет того, что меня ожидает, — сказал он. — Я отлично знаю, что не должен ни на что надеяться, разве кроме непредвиденного случая. Между мною и мадемуазель Превенкьер стоят почти неодолимые преграды. Я честный малый, не особенно дурен собой, но довольно вульгарен, смахиваю на мастерового, пожалуй, на рабочего. У меня нет никакого состояния, кроме надежд на будущее, да и то довольно шатких. Наконец, отец наш был приказчиком Превенкьера, что ставит нас в подчиненное социальное положение перед его дочерью. По своей внешности, по воспитанию, манерам и привычкам она стоит гораздо выше нас. Хотя она живет у моего отца и работает вместе с тобою, но тем не менее она нам неровня, я это хорошо сознаю, и различие между нею и нами ежеминутно выступает в мелочах, которые как будто ничего не значат, а на самом деле значат все. Ты видишь, я не обольщаю себя иллюзиями и моя любовь не лишила меня проницательности. Однако, вопреки всему, без всякого шанса получить руку любимой девушки, я так счастлив любовью к ней, что ни за что на свете не согласился бы снова чувствовать себя спокойным и невозмутимым в ее присутствии. Предоставь же меня моей страсти, которая составляет мою отраду, служит единственным интересом моей жизни, заставляет меня работать с жаром, чтобы отличиться перед мадемуазель Розой. Обещаю тебе, что она никогда не узнает моих мыслей, что я никогда не причиню ей ни досады, ни вреда.
Что можно было возразить на такие безумные доводы? Сесиль расцеловала брата, вернулась с ним домой и, полагаясь на его обещание, продолжала спокойно работать, не тревожась о будущем.
В тот вечер в маленькой столовой после обеда, пока Сесиль с служанкой убирали со стола, Проспер и старик Компаньон слушали игру мадемуазель Превенкьер; сидя за роялем, этим единственным остатком былой роскоши, она играла вальс Шопена. Вдруг у входных дверей зазвонил колокольчик. Через минуту прислуга вернулась из магазина с письмом в руке и сказала:
— Это был почтальон.
Она подала письмо Розе, которая, взглянув на адрес, весело воскликнула:
— Ах, это от моего отца!..
Все присутствующие с живостью обернулись к ней.
Для этих добрых людей всякая чужая радость была личным удовольствием. Роза, сияя счастьем, углубилась в чтение. Наконец она сказала:
— В первый раз отец заикнулся о своем возвращении!..
— Значит, ему посчастливилось! — воскликнул старик Компаньон. — Он заслужил это своим мужеством.
— Да, посчастливилось, — подтвердила Роза. — И если он сознается в этом, то, значит, дело верное. Ведь вы знаете, как мало он способен обманывать себя!.. Но, впрочем, вот самое важное место в его письме. — И она прочла: «Я считаю возможным вернуться во Францию через несколько месяцев. Наконец-то мне удалось пожать плоды своих трудов, которым я посвящал все свои силы с самого приезда в Африку. Я перепродал золотые прииски, купленные мною по совету Ван-Гольца. Этот честный голландец руководил мною с редким умением из ненависти к англичанам, которые эксплуатируют край и стараются захватить здесь все финансовое влияние. Одна немецкая компания заплатила мне очень дорого за мои золотоносные земли. Половину полученных за них денег я внес в банк Ван-Гольца, где сделался компаньоном и агентуру которого взял на себя в Европе. Другая половина на всякий случай была помещена в акциях „Парижского и Нидерландского банка“, что обеспечивает за нами ренту в двести тысяч франков. Это даст нам хлеб…»