Шум стих. Потом возобновился. Марсель двинулся в ту сторону. Звук приближался: раз, два, три…
Раз, два, три… Кто-то стучал с равными промежутками. Марсель приложил ко рту сложенные рупором ладони:
— Момо! Подожди, мы уже идем! Момо, где ты?
Молчание. Потом тоненький, едва слышный голосок:
— Тут, в трубе!
Марсель бросился к трубе, Надья — за ним. Он отбросил тяжелый мешок с цементом. Наклонился и нос к носу встретился с мальчишкой, тот едва не задохнулся, лицо все в поту и слезах.
Он вытащил малыша. Надья схватила его, горячо обняла. Марсель задумался. Сам мальчишка явно не мог завалить трубу мешками с цементом. И тем более с двух концов. Кто-то сделал это специально. Чтобы тот задохнулся и умер? Или по глупости, игра такая?
Надья вытерла Момо лицо, привела в порядок одежду, отругала на своем языке, потом потребовала:
— Скажи дяде спасибо!
— Но я не виноват. Это все тот, кто хотел меня съесть. Это волк, я видел — большой волк! Знаешь, мам, как в истории про…
— Хватит врать! Голову оторвать мало! Врун! Мать чуть из-за тебя концы не отдала!
— Да нет, мам, я не вру! Он сказал: «Иди сюда, иди, я тебя съем!»
— Кто это хотел тебя съесть? — вступил в разговор Марсель. — На кого он был похож?
— У него большая голова, и большие белые зубы, и большие красные глаза.
— Момо, подожди, подумай. Мне очень хочется тебе поверить, но ты прежде подумай…
Момо уперся:
— И весь волосатый!
Марсель вздохнул. Ну точно как Франк: когда ему было столько же лет, у него под кроватью росли хищные варежки, а в туалете прятались прожорливые кляксы.
— От него сейчас ничего не добьешься, — сказал он. — Хотите, я вас провожу?
— Нет, нет. Не стоит. Благодарю вас, господин полицейский.
— Если он вспомнит что-нибудь более конкретное, скажите мне… Подождите…
Марсель вырвал листок из служебного блокнота, записал свое имя и номер телефона. Это было запрещено, но плевал он сто раз на это.
— Марсель Блан. Это я, — туманно заявил он.
Она взяла листок, сунула его в сумку, быстро проговорив:
— Меня зовут Надья. Надья Аллуи. Спасибо. Момо! Скажи до свидания!
— До свидания, господин легавый.
— До свидания, Момо! Постарайся вспомнить, как выглядел тот волк, и, если вспомнишь, приходи. Расскажешь, чтобы я смог найти его и прогнать, хорошо?
Момо рассеянно кивнул. Марсель проводил их взглядом. В поле его зрения попал пикап, но он не обратил на него внимания. Мало ли этих голубых грязных пикапов…
Как только Марсель отвернулся, коротышка нажал на газ. Мысли неслись у него в голове. Если мальчишка его запомнил, дело швах. А если он его не запомнил, то в любой момент может вспомнить: будет проходить мимо гаража, раз — и готово. Мальчишка должен исчезнуть. И как можно скорее.
6
Жан-Жан проглотил последний кусок сэндвича «креветки-ананас-моццарелла» и тщательно вытер пальцы бумажным носовым платком, который использовал вместо салфетки. Вошел Рамирес, похожий на печального бегемота. Он распространял вокруг себя запах чеснока и перечной приправы. Это напомнило Жан-Жану, что его угораздило записаться — просто по доброте душевной — на ежегодный сбор местных пожарников. Рамирес кашлянул. Жан-Жан выжидающе посмотрел на него.
— Ну так вот, шеф…
— Что — вот?
— Ну вот, этот тип, ну, Мартен с живодерни…
— Не торопись, время у нас есть…
— Ну вот, он живет на бульваре Эспалье, красивый чистый дом и все такое, но это совсем не у сквера, ну так вот…
— Что — вот? — рявкнул Жан-Жан, потом, взяв себя в руки, добавил с кривоватой ухмылкой: — Ну, так что ты говорил?
— Я сказал себе, что если я буду его расспрашивать, ну я, Рамирес, то он, само собой, не разговорится, вот, так как я легавый… Ну вот, вы знаете, шеф,
что у меня есть кузина, вот… та, что работает на улице Массена…
— Шлюха?
— Да. Жозиана. Вот. Тогда я ее отправил в приют, будто бы она потеряла свою собачонку, пуделя. Она двинула туда, все было как надо, понимаете, комар носа не подточит и все такое, туда-сюда, и он пригласил ее пообедать, ну вот и…
— Волнительно. Они поженятся? — оживился Жан-Жан в приступе необоримого веселья.
— Не поженятся. Но он в конце концов клюнул: она знает, как взяться за дело, вы понимаете, и он рассказал, что собак, бывает, потихоньку отвозят в лабораторию, где делают опыты над животными. Он их туда продает, понимаете, по-тихому… деньги хорошие, кажется. А моя кузина спрашивает, нельзя ли ей компенсировать расходы…
— Ты что, смеешься? Может быть, она и за обед сама платила?
— Нет, конечно, но она говорит, что выполняла задание, что пахала только на нас, потому что ей вообще-то на нас… Разве не так?
Жан-Жан внимательно рассматривал Рамиреса. Тот невозмутимо потел. Жан-Жан вознес Господу короткую благодарность за то, что тот не создал его Рамиресом. Впрочем, это было единственное, за что в этот момент можно было благодарить Всевышнего: жена Жан-Жана, с девчонками, с набитыми чемоданами и резиновой лодкой, ругаясь последними словами, отбыла вчера на Корсику. А эта идиотка Мелани только что сообщила, что у ее «жениха» — предполагалось, что таковые еще существуют, — прыщавый малый, учится в школе жандармских офицеров, так вот, у него увольнительная, и к тому же он очень и очезь нервный… Жан-Жан постучал пальцами по письменному столу, хрустнул суставами, набрал в легкие воздуха.
— Ладно. Где этот Костелло?
— Надзирает за пляжами, шеф.
— Надзирает за трусиками купальщиц. За чем же еще?! — взвизгнул с притворным весельем Жан-Жан. — Приведи его сюда. Мне осточертело преть здесь одному, в этих четырех стенах!
Рамирес, раздосадованный бегемот, исчез. Разглядывай Костелло попки курортниц чаще, чем культурную хронику в «Монд», с ним хоть было бы о чем поговорить.
Жан-Жан перечитал доклад, составленный Рамиресом в трех экземплярах без единой опечатки. Странно все-таки, что этот тип, который и двух слов связать не мог, исторгал из себя опусы, достойные Гонкуровской премии.
И пока Жан-Жан предавался размышлениям, обмахиваясь при этом докладом, что-то: то ли искра, то ли уголек — вдохновение, некогда позволившее человеку изобрести огонь, колесо и шейкер для смешивания коктейлей, — щелкнуло в его пустоватой голове, как резинка на рогатке Давида — или что там у него было?
— Черт возьми!
Жан-Жан встал и вышел.
Если еще хоть один турист спросит его, где море, Марсель его прихлопнет.
Море это было как раз у него за спиной; конечно, согласен, его не сразу увидишь из-за нового Дворца конгрессов, но узнать все-таки можно по пресловутым белым барашкам и водной зыби ровного голубого цвета. Трудно перепутать с паркингом.
Какой-то мальчишка рыдал, потому что у него на глазах плюхнулась на землю вафля, не выдержавшая напора жадного языка грязной бернской овчарки. Горе усугубилось подзатыльником мамаши.
Надья не звонила. Марсель заявил о случае с мальчишкой, но Жан-Жан лишь похвалил его за инициативу. Марсель рассказал все Мадлен, та проворчала:
— Стоит только какой-нибудь девке покрутить задом, как из тебя можно веревки вить. Мы с детьми могли бы сдохнуть в этой трубе… Другим ты всегда готов услужить! К счастью, эго все скоро кончится, хватит с меня страданий!
Вчера у Жан-Ми он рассказал о мальчишке приятелям. Каждый по этому поводу вспомнил свое.
— А когда я делал какую-нибудь пакость, мать хватала тапок и задавала мне такую взбучку!
— А когда однажды меня едва не задавила машина, мать меня чуть не убила, бедняжка…
— Что бы они с нами ни делали, все равно их любишь, точно! Когда моя мать умерла в прошлом году, это для меня было такое…