— Какой же? — с интересом спросил Чарли.
— Она считала.
— Что считала?
— Все. Любые предметы, существующие более чем в одном экземпляре. В доме она пересчитала все шляпки гвоздей, все половицы, все полосы и завитушки на обоях. Когда ей разрешили выходить на улицу, она взялась за булыжники мостовой, черепицу и листы кровельного железа, стебли чахлой травы. Она пересчитала все окна в близлежащих домах, все кирпичи фасадов. Она не только считала, но и складывала, делила одно на другое, возможно, даже извлекала корни… Я и подумать не мог, что Пенни в ее шесть лет обладает неплохими математическими знаниями! Каждый раз, громко объявляя результат своих вычислений, она хмурилась и качала головой, словно ожидала чего-то другого. Казалось, она выполняет какую-то важную миссию, яростно пересчитывая все, что попадается на пути, каждый день, с рассвета до поздней ночи. И никак не может получить искомое!
Вот ты, Чарли, любишь метафоры. Не кажется ли тебе, что название колодца, лишившего Пенни рассудка, странным образом перекликается с ее одержимостью? Ведь ее непрерывная, упорная, бесцельная работа так похожа на казнь Данаид в Аду!
— Чем же все закончилось? Ты сказал, что она сгинула…
— А закончилось все в один из мрачных и туманных дней в первых числах ноября. Я тогда решил прогуляться с Пенни. Тетя Пэм мне охотно ее доверяла, иногда даже сама просила вывести кузину на прогулку. Думаю, для моей бедной тетушки целый день видеть перед собой считающую Пенни было сущей пыткой.
Вот мы и шли гулять, как в старые добрые времена. Только мы больше не играли в прятки и не запускали кораблики. Даже не разговаривали почти — Пенни было не до того. Мы бродили без особой цели — Пенни безостановочно шевелила губами, считая, складывая, умножая, деля…
Каюсь — я виноват в том, что случилось. Нельзя было оставлять ее одну. Особенно там, поблизости от Бочки. Но я оставил — на пять минут, как я думал. Понимаете ли, захотел по нужде. У меня был способ ее отвлечь, как раз на такой случай. Безотказный способ — дать ей в руки гость мелких камушков, а еще лучше — зерен помельче. Она с увлечением начинала их пересчитывать («прям как выходец с того света, ей-богу», — ворчала старуха Кирхгоф). По моим прикидкам на пять минут той горсти должно было хватить.
Я усадил ее на крылечко, безучастную ко всему, кроме счета, и бросился в придорожные кусты. Видно, я замешкался. Мне померещился короткий вскрик кузины, а потом раздался настоящий ор — орал мальчишка Стриннхольмов. Я примчался тотчас же, но было уже поздно. Пенни нигде не было.
Стриннхольм, дрожа, как в лихорадке, рассказал, будто Пенни вначале обошла Бочку Данаид, ведя по бортику ладошкой. Потом начала пересчитывать каменную плитку, которой колодец был облицован. А в следующую минуту — резво взлетела на бортик, сдвинула крышку и с криком «Шестьсот двадцать три!» бросилась вниз.
Пенни потом искали, долго шарили в Бочке, вычерпали галлонов десять зловонного ила, но тела не нашли. Забавно, но этот колодец действительно не имел дна. Возможно, он сообщался с морем, или что-то вроде того, я не очень запомнил, о чем тогда говорили взрослые.
А цифра, которую она выкрикнула, какое-то время не давала мне покоя. Я говорил себе, что Пенни сошла с ума, и вычисления ее были полной бессмыслицей, но не мог отделаться от дикой мысли, что ее последнее открытие было чертовски важным для всех нас. Точно помню, что через несколько дней после гибели кузины, в такой же влажный и мрачный день, я подошел к Бочке Данаид и начал пересчитывать плитку. Это было увлекательнейшее занятие! Я дошел до двухсот тридцати пяти, когда голос рассудка пробился сквозь облако дьявольского наваждения. Тогда я в ужасе отшатнулся и бросился бежать. И больше не приближался к жуткому колодцу.
Джарвис замолчал.
Через некоторое время Чарли подал голос:
— А ты помнишь, за какое именно преступление Данаиды должны были выполнять свою бессмысленную работу до скончания веков? Мужеубийство. Ты сказал, что малышка называла себя твоей невестой. То, что ты оставил ее рядом с этим опасным местом… не кажется ли тебе, что ты испытывал подсознательный страх перед Пенни и желал ей смерти?
— Чарли! — с чувством сказал Джарвис. — Добром прошу — завязывай с психоанализом! И с метафорами. Мне было всего семь лет! И я пытаюсь уже битый час вам вдолбить, что иногда чудовище — это просто чудовище. А не метафора. Они существуют! А замок на крышку колодца после того, как сгинула Пенни, все-таки повесили. Хоть что-то хорошее.