На меня такой подход оказал негативное, обескураживающее действие. Я ощущал нервное напряжение и гнал машину, стремясь удалиться от Пратера, как будто за мной гнались. На всякий случай я посматривал в зеркало заднего вида и, не заметив никакого интереса к моей персоне, влился в автомобильный поток, следующий в сторону венского международного комплекса (ООН – Сити). Повернув после моста через Дунай направо, я подъехал к дому Шорина. Борис посмотрел на меня, почесал зубами верхнюю губу и, сказав, что как раз собирался гулять с собакой, начал одеваться. Кузьмич примчался, уселся у двери и, порыкивая, вертел головой, посматривая на нас с интересом. «Вот если бы люди обладали таким чутьём»,– подумал я и двинулся вслед за не заставившей себя ждать парочкой. «Интересно, интересно, – включился Шорин, спуская собаку с поводка. – Видно, они стали торопиться, подумали, что мы что-то знаем или догадываемся. Но ведь это – спецслужбы, им кто-то приказ должен был отдать. Во-первых, не волнуйся, во-вторых, ничего никому не рассказывай, подумаем пару дней, подождём, посмотрим, может что-нибудь и проявится с неожиданной стороны. Ты поезжай домой, выпей чуть-чуть, да детей повоспитывай. К утру всё уляжется, и вдруг что-то проклюнется», – тихо пропел Шорин и с едва заметным сожалением посмотрел на меня.
Дома всё было предсказуемо. Женя мастерил очередное укрытие для своих машинок, сопел и не обращал на окружающее внимания. Оля записывала что-то в тетрадь и беседовала с Людмилой, которая в свою очередь испытывала салат на рыхлость деревянной ложкой. Она внимательно на меня посмотрела, прокрутила увиденное в голове и положила мне салата. Рюмку я налил себе сам. Чтобы скрыть невесёлые мысли, я рассказал о жареной ножке и тушёной капусте, об обстановке, которая их окружала, и предложил в выходные нагрянуть в Пратер с завоевательскими целями. «А на колесе покатаемся?» – неожиданно прорезался женин голос. Я посмотрел на его круглую хитроватую физиономию, и мне стало немного легче.