Все находили предлоги выйти на улицу — понежиться на солнце и почувствовать тепло. Но уже той ночью над холмами снова прокатилась буря, и все вернулись в дом.
Приближающаяся зима и переход к работе в помещениях были привычными, но долгие дни взаперти лишь усиливали напряжение, царившее внутри Дундурана. Шепот эхом разносился по коридорам, и Хакон проклинал своё бедное ухо. Он редко разбирал, что именно говорилось, и это порождало тревогу — вдруг он упускает предупреждение или угрозу в адрес своей пары?
Он почти перестал говорить за едой, наблюдая за Эйслинн и внимательно вслушиваясь в каждое слово за столом. Чаще всего она не появлялась в зале, оставляя его есть в одиночестве — в тишине и отчаянии.
То, что он все-таки слышал, не внушало тревоги: персонал был обеспокоен, но лоялен. Они говорили о Джерроде и его характере. Жаловались на дождь и грязные дороги, объясняя этим отсутствие новостей. Больше всего они беспокоились за Эйслинн — как и сам Хакон.
Дни становились короче, темнее. Казалось, сам воздух становился тяжелее. Все задыхались под этим грузом.
Особенно тяжело было новоприбывшим в замок.
— Здесь всегда так мрачно? — спросила Кейтлин в один промозглый день, когда они сделали перерыв. — Мы не ожидали такой унылости, когда продали свою кузницу и переехали сюда.
— Ситуация с её братом… была неожиданной, — отозвался Хакон.
Фергас хмыкнул:
— Ещё бы.
— Почему? — Кейтлин не отставала.
— Любой, у кого есть глаза, мог увидеть, что этот мальчишка рано или поздно наделает бед. Но господин с самого начала был к нему мягок. Как и к наследнице. Избалованные оба. Постоянно воевали друг с другом. Вот и до войны дошло. Нам за это платить.
— Леди Эйслинн разберётся с братом, — проворчал Хакон.
— Разберётся? Как? Ты собираешься сражаться за неё, когда она решит, что пора?
— С удовольствием, — прорычал Хакон.
— Мы не будем драться! — вмешалась побледневшая Кейтлин.
— Никто не говорил о драке, — попыталась её успокоить Эдда.
— Вы наивны, если думаете, что до этого не дойдёт, — буркнул Фергас. — Этот ублюдок придёт за тем, что считает своим, и его не остановит никто.
— Зря. Люди преданы сеньору Дарроу и леди Эйслинн, — процедил Хакон, сжимая чашу так, что металл прогибался под его пальцами.
— Посмотрим, насколько они будут преданы, когда наёмники начнут насиловать и грабить. Джеррод не может предложить им ничего, кроме разрухи.
— Следи за языком, — прорычала Эдда.
— Я лишь говорю правду, — пожал плечами Фергас.
— Ты сеешь страх, — выплюнула она.
— Судьба… — Кейтлин сжала тунику своей пары. — Что мы наделали? Зачем мы сюда приехали?
Эдда зашептала успокаивающе, а ученики смотрели на происходящее с тревогой. Фергас шумно отпил из своей чашки.
— Леди Эйслинн…
— Пощади нас, полукровка, — перебил он. — Никто не сомневается в твоей… преданности.
Гнев охватил Хакона. Его зрение покраснело по краям, зверь внутри него рычал, требуя возмездия за оскорбление.
— Когда всё закончится, все запомнят, кто был верен, а кто — нет, — прорычал он.
— Ты угрожаешь мне?
— Не нужно. Я уже делаю твою работу.
Фергас покраснел, на его лысой голове вздулась вена.
— А где твоя леди, полукровка? Она давно не появлялась в кузнице.
Ноздри Хакона раздулись, мышцы напряглись. Внутри него что-то болезненно дёрнулось. Он увидел, как самодовольная усмешка мелькнула в глазах Фергаса.
Щелчок языка — звук орочьего неодобрения от Эдды — остановил его от прыжка через кузницу.
Стиснув клыки, Хакон бросил искорёженную чашу в огонь и вышел под дождь.
Он промок почти сразу. Дождь испарялся на его горячей коже. Он не знал, куда идёт, просто шёл. Он почувствовал, как холод пробирает его руки — только когда тёплый нос ткнулся в ладонь.
Он опустил взгляд — рядом трусил Вульф.
Комната потом несколько дней будет пахнуть мокрой псиной, но ему было всё равно. Он был рад, что не один.
Они шли вместе, без цели, под шум дождя.
Хотя глаза Эйслинн щипало от усталости, она направилась не в свои покои, а в гостевое крыло апартаментов. Сорча настояла, чтобы Эйслинн зашла в комнаты, которые она делила с Ореком, прежде чем отправиться спать. Учитывая, как много Сорча и Орек сделали для нее, отказать она не могла. А среди тревожной рутины, заполнявшей её дни, это был далеко не худший способ завершить вечер.