— Я тоже, — сказала она низким, с придыханием голосом, который потянул его вверх по ступенькам, пока он не оказался всего на одну ступеньку ниже ее.
Ее блестящие золотые глаза изучали его лицо, и он задался вопросом, слышит ли она, как он взывает к ней: «Отошли Фиа, вернись ко мне, пойдем со мной».
Если она и слышала, то ничего не сказала. Ее губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни слова. Хакон уставился на эти губы, его тело качнулось к ней, как будто она была небесным телом, и его неумолимо притягивало в ее сферу.
— Спокойной ночи, мастер Хакон.
Он ошеломленно посмотрел на Фиа, увидев ее изогнутые в ожидании брови.
Хакон с трудом сглотнул. Блядь, что я делаю?
Он отступил как можно дальше назад, еще раз склонив голову.
— Спокойной ночи, миледи, Фиа, — сказал он и поднялся по ступенькам, перепрыгивая через две за раз.
К тому времени, когда он был надежно заперт в своей комнате, пульс стучал в ушах, а член торчал в нижнем белье.
Он никогда не забудет, какое зрелище она собой представляла — мягкая, сияющая, совершенная. И она никогда не будет принадлежать ему.
Эйслинн долго лежала без сна, тело было разгоряченным, несмотря на то, что она давно обсохла после ванны. В самые глубокие ночные часы в замке было тихо и безмолвно, все, кроме ночной стражи, разошлись по своим комнатам. И все же Эйслинн не могла успокоиться, не могла отвлечься от вида кузнеца, выходящего из бань.
Еще одна волна тоски захлестнула ее при воспоминании о нем, влажном после ванны, с каждым тяжелым мускулом, резко очерченном тенями в свете фонаря. Она не могла перестать думать о том, как его мокрые волосы были зачесаны назад, и как капли воды собирались на заостренных кончиках его ушей. Его щеки порозовели от пара, а кожа была гладкой и упругой.
И его штаны… Прилипшие к широким бедрам от влаги, они мало что оставляли для воображения относительно его форм. У Эйслинн пересохло в горле при мысли об очертаниях его члена, который она мельком увидела прижатым к бедру. Ей не следовало смотреть, но его голова была склонена, и ей стало мучительно любопытно.
Если бы Фиа не было рядом, Эйслинн подозревала, что поддалась бы искушению — отдалась его сильной фигуре, наконец-то позволила себе и открыла, каким был его самый настоящий аромат, как ощущалась бы его кожа на ее щеке, как его руки обвивали бы ее… каково было бы ощутить эти большие зеленые руки, когда они откинули бы ее халат и открыли ее мягкому свету…
Глубоко вздохнув, Эйслинн оттянула вырез ночной рубашки, чтобы провести кончиками пальцев по соску. Согнув колено, она задрала подол платья до талии, а другой рукой принялась исследовать промежность.
Она уже довольно давно не доставляла себе удовольствия. Она, конечно, думала об этом с тех пор, как встретила Хакона, но теперь не могла прожить ни минуты без удовлетворения.
Ее пальцы двигались в отработанном ритме, и Эйслинн быстро стала влажной, ее бедра поднимались навстречу руке. Она щипала и ласкала сосок и клитор в унисон, доставляя себе удовольствие знакомыми движениями и приемами, которым научилась в юности.
В прошлом у нее было всего два партнера, но она всегда сама заботилась о собственном удовольствии. Оргазм нарастал, напряжение собиралось внизу живота, пока не обрушилось на нее в один горько-сладкий момент. Зажав руку между бедер, она двигалась в погоне за наслаждением.
Его имя было у нее на губах, когда она достигла пика, удовольствие растекалось по венам, как сироп.
Она долго лежала посреди кровати, завернувшись в простыни, глядя на балдахин и думая: «Хотела бы я быть с ним. В ванне. В этой кровати. Где угодно. Везде».
Она пыталась смириться с тем, что дистанцируется от него. Она думала, что так будет лучше.
Но настроение только ухудшалось с каждым днем, когда она его не видела.
Деревянная роза, которую Эйслинн носила в кармане, была постоянным утешением, но также и напоминанием о нем. О том, что она не разговаривала с ним несколько дней. Даже если он был всего лишь ее другом, она была благодарна за дружбу. В ее жизни было мало людей, с которыми ей было легче разговаривать, чем с Хаконом.
«Что мне делать?» Она спрашивала себя об этом несколько дней, не находя ответа.
Но сегодня, почему-то, казалось, будто перейдена какая-то грань — или свершился некий обряд. Что-то произошло, но она не могла точно сказать, что именно.