Капрал, путая русские и марийские слова, тоже нахваливает Топкая:
— Тинь добрый озья. Чисто старшина. Такого озью по другим ялам редко сыщешь. Тинь обязательно награду получишь.
Хорошо капралу здесь, не то, что в городе. В гарнизоне служба — суровая муштра, пудреные парики, фрунт, офицерские зуботычины, а тут — воюй с миской каши и бочонком браги. Очень нравится старому капралу в марийских деревнях, он тут отдыхает и душой, и телом.
Смотрит капрал на стол, полный угощения, на угодливого хозяина — и душа радуется, все ему здесь по сердцу. Недаром пословица сложена: «Среди инородцев служить, как в раю жить». А уж о том, как вольготно чиновнику, и говорить нечего! Здесь взятку получит, там — сверх положенного ясака некую сумму стребует, и, глядишь, кое-что скопилось в сундучке. Только погромче кричи да погрознее взглянуть сумей. Нынче ты канцелярист, мелкая сошка, через десяток лет имение купишь, помещиком станешь.
В избе жарко, дверь в сени раскрыта настежь, в сенях валяется упившийся до положения риз толмач.
Перешагивая через него, то и дело бегает со двора в избу и из избы во двор Ямбатыр, таскает еду из клетки, с погреба, из кудо, где женщины варят все новые и новые угощения.
Топкай важно восседает рядом с гостями за столом, поглядывает по сторонам и чувствует себя именитым человеком. Он знает, что завтра же по деревне пойдут разговоры: «Топкай с русскими начальниками за одним столом пирует!»
Вдруг чиновник в пьяном угаре начал куражиться:
— Чье это добро? Думаешь, твое? Нет, не твое. Все — божье и государственное. А мы — верноподданные ее импер-раторского величества!
— Ваше благородие, иди спать, — уговаривает его капрал.
Но чиновник накинулся на него:
— Ты знаешь, кто такой я и кто ты? Ты — старшой над солдатской командой, данной мне в подчинение. А я — твой начальник. По табелю о рангах, знаешь, насколько я выше тебя? — Но насколько выше, чиновник не уточнял, потому что чин у него по табелю о рангах был очень незначительный. — Я скоро дворянство получу! А ты кто? Мужик, и мужиком останешься. Солдат! Черная кость! Прочь с глаз моих, видеть тебя не желаю!
Капрал скривил губы в усмешке. Он-то знал, каков чин у этой канцелярской крысы, и что такой канцелярской крысой чиновник и останется.
Чиновник начал было еще что-то говорить, но капрал уже не слушал его, он уловил какой-то шум и стук на улице, быстро вылез из-за стола и — в сени.
Крепкие дубовые ворота вздрагивали от сильных ударов. На улице шумел народ. Ворота не поддавались. Тогда какой-то парень перемахнул через забор, отодвинул засов, ворота распахнулись, и во двор хлынула кричащая толпа.
— В избу! В избу! — кричал Акпай. — Не бойтесь, солдат там нет!
Капрал, как кот, взобрался на потолок, вылез на крышу амбара, примыкавшего к сеням, и с амбара спрыгнул в огород.
Ямбатыр в страхе забился между двумя поленницами дров и затаился.
Мужики, крича, топая, размахивая оружием, гурьбой взбежали по ступенькам крыльца, заполнили избу, сени.
Через минуту под торжествующие крики толпы чиновника вытащили из избы во двор.
— Попался, опкын!
— Вот уж мы тебе покажем!
— Не сметь трогать меня! — вопил чиновник, вмиг протрезвев. — Всех накажу! Всех выпорю!
— Ладно, ладно, — засмеялся Акпай. — Вот повесим тебя, потом делай с нами, что хочешь.
Толмача тоже выволокли из сеней.
Капрал в это время был уже далеко от деревни. Тяжело дыша, он бежал по лесной тропинке, ведущей к большаку.
«Господи, спаси раба твоего» — молил капрал, оглядываясь назад, нет ли погони.
Над лесом заалело небо, начиналось утро.
На дворе Топкая народ творил суд и расправу. Тело чиновника мешком висело на березе.
Избитый толмач валялся в ногах:
— Будьте милостивы, родичи! Чем я-то виноват? Помилуйте, добрые люди! Начальство приказывало… Не своей волей служил им… Пожалейте!
По его грязному, перекошенному лицу текли слезы. Народ шумел:
— Нечего его жалеть!
— Господам помогал, а мы его миловать должны?
Мендей посмотрел на толмача, на его кафтан с заплатанными локтями, на рваные сапоги и сказал:
— Постойте, родичи! Ну какой он барин! Подневольный человек, вроде как я в солдатах был. Не по своей же воле. А что медовщины у Топкая налакался, не велика беда. Коли поднесут, и я не отказался бы. Вот хозяина этого дома надо потрясти, он по своей воле помогал господам.