Чтобы образумить Ивана, отец надумал его женить. Пронырливые соседки мигом отыскали подходящую девушку в деревне Тоски.
— Пора тебе становиться самостоятельным хозяином, — сказал Ивану отец. — Заживешь своим домом — остепенишься, забудешь свои беспутства. А усадьбу я оставляю Кириллу. Он будет тут хозяйничать после меня.
В деревне Шоркенер очень мало было грамотных мужиков. Если требовалось прочитать или написать письмо — шли в Сернур, если нужен был лекарь, то обращались к деревенскому знахарю. В Сернуре, правда, имелась больница, и в ней работал хороший врач из ссыльных (говорили, что его за участие в революционном движении исключили с последнего курса Петербургской медико-хирургической академии), однако, мужики и бабы побаивались доктора и предпочитали по-старинке обращаться к знахарю.
Я учился в церковно-приходской школе, расположенной а соседней деревне Мустаеве.
Мы ходили туда на пару с соседским мальчишкой Степкой, большим моим другом. Семья Степки жила напротив нас, через дорогу. Их фамилия была Свинцовы, но в деревне их называли Руш, то есть, Русские. В конце прошлого века Свинцовы, безземельные вятские мужики, переселились в нашу деревню, где-их приняли в сельское общество, наделив небольшим клочком земли.
Отец у Степки умер, дед дома не живет — он служит сторожем при Сернурской церкви, а все хозяйство ведет старший брат Андриян, рыжий, коренастый мужик, постоянно занятый каким-нибудь делом. Андриян, не имея достаточно земли, решил развести на приусадебном участке плодовый сад, завел пчел.
Степка на год младше меня, но мы ходим в один класс. Ему учиться легче, ведь русский язык — его родной, да и вообще он очень способный, все схватывает на лету. Он много читает, любит декламировать стихи. Утром он вставал раньше меня, быстро поев, забегал за мной. Увидев, что я еще сижу за столом, торопил меня:
Школа в Мустаеве была открыта в конце прошлого века, и учились в ней из доброго десятка окрестных деревень. Сначала школа располагалась в самой обыкновенной крестьянской избе, потом земство собралось с духом и выстроило специальное школьное здание. В школе было три начальных класса, кто хотел учиться дальше, должен был ходить в Сернурское двухклассное училище.
Наш учитель Петр Андреевич Зотов был сыном торговца из Русской Шои. По купеческой привычке он разъезжал на рысаке, запряженном в тарантас, укутав ноги мягким ковром. В Мустаевской школе он чувствовал себя временным, случайным человеком и не упускал случая это подчеркнуть. Не нужда и не голод пригнали его в Мустаево. Просто на первых порах не нашлось для него места получше, вот он и пристроился временно в нашей школе.
Петр Андреевич был человеком не просто суровым, а безжалостным. Крестьянских ребятишек, одетых в посконные рубахи и заплатанные штаны, он люто ненавидел. За малейшую провинность оставлял «без перемены» или «без обеда», не забывая при этом произнести свою любимую поговорку:
— Сама себя раба бьет, коль нечисто жнет…
Запрет, бывало, в пустом классе и сиди, покуда не выпустит. Он часто бил нас по голове линейкой за то, что мы не понимали чего-либо в его объяснениях. Уроки велись на русском языке, да к тому же у Зотова было пристрастие к высокопарному, непонятному для нас языку: ведь мы, марийские ребятишки, поначалу с трудом понимали даже самую обыкновенную, разговорную русскую речь. Мы не только путали слова с «ятью» и без «яти», но никак не могли разобраться в родах и падежах. Частенько приходилось и мне сидеть после уроков в опустелом выстуженном классе и зубрить непривычные слова. Голова болела от учительской линейки. А потом дома, натужно кашляя, отец принимался меня попрекать:
— Опять без обеда оставили? Небось, бездельничал на уроке, паршивец?
Занятия в школе начинались с заутренней молитвы. Накануне какого-нибудь официального праздника — мы называли его «царский день» — все три класса выстраивались в коридоре рядами и пели торжественные песни, прославляющие российского императора. «Царских дней» было немало в году: в мае отмечалось рождение царя, в декабре — его тезоименитство, в октябре — восшествие на престол, коронование. Было много и других отмечаемых дат.
Зотову больше других нравилась песня, прославляющая царя Александра II, которого в наших учебниках называли Освободителем. Бывало, учитель взглянет на нас свысока, взмахнет своей холеной рукой — и мы затянем в десятки голосов, перевирая и путая слова: