Между тем отцу становилось все хуже и хуже. Он совсем слег и неделями не поднимался с постели. Наконец, Иван привез к нему доктора из Сернура. Тот осмотрел больного и сказал Ивану, что положение отца безнадежное: у него чахотка в последней стадии.
Его слова брат по-марийски пересказал матери, но та никак не хотела поверить доктору.
— Нет, нет! — твердила она. — Никита еще поживет. Мне недавно гадалка сказывала, что он проживет еще двадцать лет…
Мать собралась и пошла в соседнюю деревню, где жила знаменитая на всю округу знахарка. Поздно вечером она вернулась, ведя с собой сгорбленную морщинистую старуху в ветхом замызганном кафтане.
Услышав, как хлопнула дверь, отец позвал со стоном:
— Жена-а! Это ты-ы?
— Я, я, муженек, — бодро ответила мать. — Вот, привела тебе хорошую лекарку, уж она-то тебя на ноги поставит!
— Нет в мире хвори, от которой нет снадобья, — проскрипела старуха. — Надобно только узнать, по чьей вине слег человек, кто на него порчу напустил. Твоего мужа, милая, видать, кто-то сглазил, вот и ушла от него вся сила. Мы отгоним зло, вернем ему силы и здоровье.
К тому времени я уже знал со слов учителя, что все разговоры о сглазе и порче — пустая болтовня. Но я не осмеливался перечить матери. К тому же в душе моей все-таки теплилась надежда, что знахарка как-нибудь сумеет вылечить отца.
Старуха приказала принести в туеске свежей воды из колодца. Она села рядом с больным, плюнула на воду, помешала в туеске ножом и сказала:
— Пусть все злое уходит!
После этого она дала отцу испить наговоренной воды.
— Замысливший зло пусть только тогда сможет справиться с Никитой, когда встанет против двенадцати громов, когда одолеет двенадцать молний, — зашептала она. — Как тает снег весной, пусть так же растает его болезнь; как исчезает без следа утренний туман, пусть так же без следа исчезнут его немочи.
Я готов был следом за знахаркой в полный голос кричать слова заговора, лишь бы остался жив мой отец!
Но старуха так сурово посмотрела на меня, что я упятился в темный угол, а она принялась тихонько поглаживать костлявые руки отца, который сразу как-то затих, стал дышать ровно, спокойно и вскоре задремал.
Знахарка, получив от матери кусок масла и сверток домотканого холста, ушла в полной уверенности, что сделала все как нельзя лучше.
Но уже на утро стало ясно, что отец болен по-прежнему. Он сох, кашлял кровью и однажды, подозвав меня к себе, тихо проговорил:
— Умираю, сынок…
Я заплакал, закричал:
— Не умирай, отец! Не умирай! Как же я буду жить без тебя?
— Живи, как сумеешь… Я свое отжил… Не довелось мне…
Он так и не договорил, чего ему не довелось.
Ивана в тот день не было в деревне, он куда-то уезжал. Он вернулся, когда отец уже прибранный, обряженный в чистую белую одежду, лежал в дощатом гробу.
На похороны собралась вся родня. Пришла сестра Сепаш со своим Устином, оба понурые, притихшие. Из Койсолы приехала Варвай с мужем — отставным солдатом Василием Анисимовым, усатым рослым марийцем, одетым в заношенный солдатский мундир. Пришли соседи — почти вся деревня собралась на нашем дворе.
Мать, горько рыдая, билась над гробом. Она кричала, выла от душевной боли и вдруг, неожиданно для меня, запела. Ее голос звучал надрывно, будто стон. Она пела старинную похоронную песню:
Остался я единственным мужиком в семье, можно сказать, хозяином дома.
Мустаевскую школу я закончил хорошо, получив от учителя за прилежание подарок: книгу в яркой цветной обложке «Басни И. А. Крылова».
Степке за успехи в учебе выдали похвальный лист с золочеными полями и расписным царским гербом. В листе было указано, что получивший эту награду ученик проявил замечательные успехи и прилежание в учении, был примерного поведения. Про учение было сказано верно: Степка учился прекрасно, писал четким, красивым почерком. А вот насчет поведения… По правде говоря, Степка был таким же озорником, как и другие мальчишки нашей школы.