— Вам чего надо? — рявкнул отец благочинный, глянув на нас исподлобья. Видимо, ему было неловко, что его застали за скоромным столом, и он проворчал, отводя глаза: — Прежде, чем войти, должны бы постучаться, не маленькие уж…
— Мы не знали, — стал оправдываться Степка. — Нас дедушка за ключом послал. Он печи в церкви хочет истопить.
— В другой раз пусть Карп сам приходит, — сердито сказал отец благочинный, протягивая Степке ключ. — За что ему только деньги платят. Не мог за ключом прийти.
Степка, красный, как маков цвет, схватил ключ и заспешил на улицу. Я — за ним.
Скоро нам, особенно Степке, попало от деда за неумение вести себя подобающим образом.
— К отцу благочинному нельзя врываться, как в свою избу, — наставлял нас старик. — Надобно постучаться, а войдя, учтиво поклониться. Насчет того, что батюшка скоромное ел, так это вам привиделось впопыхах. Не могло этого быть никак, нечистый вас попутал, вот и показалось невесть что.
Но случилось так, что через день он сам застал отца благочинного за жареным поросенком. Тут уж старик совсем расстроился. Хмурый, обескураженный вернулся он в тот день домой и долго сидел, молча вздыхая.
Как-то раз отец Федор позвал нас со Степкой наколоть дров. Мы старательно взялись за дело и до заката успели накидать возле сарая большую кучу поленьев. Плахи были сухие, колоть такие дрова одно удовольствие.
Принять нашу работу вышел сам хозяин. Он дал нам за труд несколько медяшек, потом позвал нас к себе в дом.
«Может, покормит», — с надеждой подумал я.
Мне в то время постоянно хотелось есть. Из дому я приносил на неделю немного крупы и толокна. Изо дня в день заваривал себе на завтрак кашицу из толокна, днем и вечером ел жидкий крупяной суп без мяса и масла.
Из кухни маняще пахло чем-то жареным, но отец Федор повел нас не в кухню, а в свою комнату. Я был поражен: еще никогда не приходилось мне видеть разом столько книг. Толстые и тонкие, в кожаных переплетах и в простых бумажных обложках книги тесными рядами стояли на полках вдоль стен, громоздились на этажерке, лежали на стульях. На столике у окна лежали газеты, несколько толстых пачек. Я знал, что отец благочинный выписывал «Епархиальные ведомости», дед Карп иногда брал у него на вечер несколько номеров и, старательно шевеля губами, читал все статьи подряд. Но отец Федор, оказывается, получал не одну газету, я прочел названия лежащих сверху номеров: «Вятская речь» и «Камско-Волжская речь».
Отец Федор усадил нас со Степкой на стулья, словно каких-нибудь важных гостей и достал из папки, лежавшей на письменном столе, несколько исписанных листочков.
Усевшись в кресло, обитое зеленым плюшем, отец Федор сказал:
— С утра думал, кому бы из марийцев почитать, а тут как раз вы подвернулись. Написал я кое-что по-марийски, да не знаю, понятно ли получилось. Мне хочется, чтобы написанное мною, понял бы даже неграмотный мариец. Вот, послушайте.
Он начал читать. Это было руководство по разведению пчел: Написано оно было таким простым, но вместе с тем таким сочным и образным языком, что я заслушался, и когда отец Федор кончил читать, невольно воскликнул:
— Будто сказка!
— Ну как? Все ли понятно? — пытливо вглядываясь нам в глаза, спросил отец Федор, словно от нашего одобрения зависел его успех.
Степка ответил с уверенностью:
— Хорошо растолковано, любой поймет, что к чему.
Лицо отца Федора расплылось в довольной улыбке:
— Выходит, не зря старался. Впрочем, содержание мне не пришлось придумывать: я взял за основу брошюру известного вятского пчеловода Дернова. Моей задачей было переложить ее на марийский язык.
Я знал, что отец Федор собирает и записывает по деревням сказки и легенды, но мне и в голову не приходило, что он пишет книги. Мне думалось, что он ничуть не похож на писателя: худой, ростом невелик, на смуглом скуластом лице торчит тощая бородка, голосок у отца Федора тоненький, никак не сравнишь с могучим басом отца благочинного.
Между тем отец Федор достал из папки другой листок и сказал со смущенной улыбкой:
— Как говорится, не боги горшки обжигают. Вот решился я накропать стишок…
Поминутно кашляя и запинаясь от волнения, он начал читать стихи о дремучем лесе, выросшем на берегу Элнета. Поэт, обращаясь к вековым деревьям, восклицал, что напрасно в прошлом они укрывали под своим зеленым пологом несчастного марийца: все равно нет ему счастья нигде — ни в широком поле, ни в темной чаще…
За зиму я прочел немало книг, в которых рассказывалось о прошлом того или иного народа. Особенно запомнилась мне повесть Гоголя «Тарас Бульба». Писатель восторгался мужеством и чистотой помыслов запорожцев, сражавшихся с угнетателями и не жалеющих жизней за свободу отчизны. Жизнеутверждающая сила, вера в торжество правды и справедливости звучали в каждой строке этой повести.