Хорошо лежать в густой душистой траве и смотреть в голубое небо! Прозрачная высь кажется бездонной, так и представляется, что можно кинуться в нее и исчезнуть без следа… Я смотрел на небосвод и вспоминал прочитанную ночью книгу. Как прекрасен, как удивителен мир вокруг! Если бы вырваться за пределы земной атмосферы, то засверкают перед тобой тысячи ярких солнц, вокруг них поплывут планеты, такие же, как наша земля, и, кто знает, не послышатся ли голоса неведомых существ, населяющих иные миры…
В ту пору мне еще не довелось прочитать ни Герберта Уэллса, ни Жюля Верна, ничего не слышал я о межпланетных полетах, — это книга Фламмариона дала толчок моей фантазии, и родилась мечта увидеть то, чего не видел ни один человек на свете.
Постепенно мои мысли от далеких миров вернулись к обыденной жизни, и тут мне как никогда захотелось уйти, куда глаза глядят, из опостылевшей деревни, от своей бедности и сиротства. Я представлял так ярко и живо, как будто это было на самом деле, что я иду по пыльной, горячей от летнего солнца дороге. Вдоль дороги растут деревья, какие я видел только на картинках, тянут свои ветви яблони, усыпанные яблоками, которых я не ел ни разу в жизни. Над головой — бескрайнее голубое небо, и в нем высоко-высоко парит птица-беркут. Дорога, по которой я шагаю, ведет к большим городам, раскинувшимся по берегам многоводных рек. И в тех краях меня ждет совсем другая, счастливая жизнь…
И так хорошо мне было мечтать, лежа на травке, что я перестал ощущать свою одеревеневшую спину, забыл, как ноет от усталости каждый сустав моих неокрепших рук.
Наше поле расположено неподалеку от оврага. Когда-то на его месте было озеро, заросшее по берегу камышами. Еще мой отец в молодости ловил в том озере карасей, а сейчас даже малый ручеек не протекает по дну оврага. Погнавшись за лишним клочком земли, мужики вырубили еловые леса вокруг своих деревень, спустили воду с болотных пойм и запахали луга. И не стало во всей округе ни леса, ни озер. Свой лес шоркенерцы за бесценок отдали кукарским торгашам, те свели лес начисто, лишь между Шоркенером и Шюрашенером, словно в насмешку, оставили одну-единственную высокую елку.
Елка стоит на краю нашей полоски. Лежа на меже, я слушаю, как шумят на ветру ее тяжелые ветви, и шум этот был отраден, потому что вокруг стояла душная полдневная тишина. Слушал я, слушал, что нашептывала мне старая ель, и незаметно заснул.
Когда я проснулся, солнце уже клонилось к закату. На меже понуро стояла моя кляча, ощипавшая вокруг себя всю траву.
Я вскочил на ноги и растерянно огляделся. Как быть, ведь я так мало вспахал?! Но скоро стемнеет, так что нет смысла начинать новый прогон, и я решил ехать домой.
Оставив соху в борозде, я взобрался на лошадь и не спеша поехал в деревню. У околицы нагнал человека с котомкой за плечами. Когда он оглянулся, я увидел, что это — наш учитель. Придержав лошадь, поздоровался:
— Здравствуйте, Степан Иванович!
— Добрый вечер, Кирилка! С поля едешь?
— Пахал… Кроме меня некому.
Я спешился, пошел, ведя лошадь в поводу.
Степан Иванович вздохнул:
— Что и говорить, нелегко тебе живется, сынок. Впрочем, без труда и без забот нынче одни господа живут, а нас поит и кормит труд. — Он пристально посмотрел на меня и вдруг сказал уверенно: — Вот что, дружок, парень ты смышленый, тебе дальше учиться надо. Поступай на подготовительное отделение учительской семинарии. Выучишься, станешь учителем. Великое это дело — нести народу свет знания.
До самого моего дома Степан Иванович говорил со мной, растолковывал, куда подать прошение о том, чтобы быть допущенным к вступительным экзаменам, как к этим экзаменам подготовиться. Я внимательно слушал, стараясь запомнить каждое слово. У ворот поблагодарил учителя за добрый совет.
Мать, кормившая кур у крыльца, спросила, когда я завел лошадь во двор:
— Ну как, много вспахал?
— Порядочно, — ответил я, замирая от страха, что, может быть, она уже слыхала от соседей, что я проспал полдня на меже.
Но она, как видно, ничего не знала и осталась очень довольна, что сын хорошо потрудился на пашне.
Хоть я как будто и выспался днем, но после ужина снова крепко заснул и проспал до утра. Хорошо отдохнувший и мучимый угрызениями совести, я в тот день работал как следует. Через несколько дней уже боронил, а там и засеял.
Все лето провел я в крестьянской работе, то вместе с матерью косил сено, то жал хлеб. Но что бы я ни делал, меня не оставляла мысль об учительской семинарии.