«Главное — выучиться, — неотступно думал я, — тогда я смогу выйти на твердую дорогу».
Осенью я сказал матери, что хочу идти учиться.
Мать ответила:
— Тут не то, что учиться, жить — нету сил. Ученье не для таких бедняков, как мы. Уедешь на чужую сторону, кто тебе там поможет? К тому же я стала стара, слаба. Лучше наймись-ка ты в работники, вот хоть бы к Миклушу… Будет тебя поить-кормить да еще заплатит сколько-нибудь.
Но я упорно стоял на своем:
— Останусь в деревне, весь век проживу в батраках, а на старости лет пойду по миру, как дед Микипор…
Мать знала о том, что горька судьба батрака, что сколько ни работай, все равно его ждет нищета.
— Может, вправду, пустить, — задумчиво проговорила она.
Мое сердце радостно забилось.
— Пусти, от ученья ничего, кроме добра, не будет. Ведь говорят же: ученье — свет.
— Эх, мал ты еще, глуп, — покачала мать головой. — Говорят, говорят… Советчиков-то много, да мало рук, хлеб подающих. Ну что ж, раз уж решил, кто тебя остановит… Иди, попытай счастья. Авось повезет тебе, выучишься, станешь человеком…
В тот же день я побежал к Степану Ивановичу и сказал, что мать отпускает меня учиться. Он обрадовался и стал объяснять, что для того, чтобы меня приняли учиться на казенный счет, нужна бумага от благочинного, который был попечителем всех близлежащих школ.
Я пошел в село. Благочинный как раз был дома, сидел на веранде и пил чай. На столе, покрытом белоснежной скатертью, сиял медный самовар, рядом с самоваром виднелось багрово-медное лицо попа. Он, отдуваясь и хлюпая, тянул чай с блюдечка.
Я робко встал у веранды.
Поп заметил меня и недовольно проворчал:
— Что надо?
— Хочу идти учиться, бумагу нужно.
— Учение — большое дело, — ответил поп. — Перед дальней дорогой и телегу подмазывают.
Мне «подмазать» было нечем, и я, печальный, вернулся домой ни с чем.
— Глупый ты, — сказала мать, — без подношения ни поп, ни волостной никакой бумаги не дают. Придется отвести на базар ягненка.
Ягненка продали, а в моем кармане оказались нужные бумаги. Я написал прошение для поступления в подготовительный класс Кукарской учительской семинарии.
Мать дала в дорогу каравай хлеба и проводила меня до полевых ворот. Она как-то сгорбилась и все время утирала слезы. Я чувствовал, что она хочет сказать «Не уходи!» и не решается, ведь дома ждет голод, а в чужой стороне, может быть, повезет…
Мать обняла меня в последний раз, и я быстро пошагал по дороге.
Спустился в овраг, потом поднялся на холм, мать все стояла и махала мне рукой. Уже давно деревня скрылась из глаз, за холмом виднелись только верхушки берез, а мать, наверное, все еще стояла у полевых ворот и смотрела мне вслед…
Нелегкая судьба выпала моей матери на долю. Она родилась в небогатой крестьянской семье и с детства приходилось ей трудиться наравне со взрослыми. Как вышла замуж, тут и вовсе начались нескончаемые хлопоты по дому, тяжелая работа в поле и в огороде. Долгими зимними вечерами пряла и вышивала при лучине. Ранней весной, едва потекут с пригорков талые ручьи, мать садилась за ткацкий станок. За всю жизнь не знала она ни дня отдыха, вот и состарилась раньше времени: ей нет и пятидесяти, а лицо изрезано глубокими морщинами, на висках седина.
Что уж греха таить, я, ее последыш, редко радовал мать, чаще огорчал озорством и непослушанием. Подрос и тут не стал ее опорой, не озаботился поправить развалившееся без отца хозяйство, ушел из дому, не зная того, что больше никогда ее не увижу, что пройдет совсем немного времени, и ее положат в сырую землю рядом с отцом…
Раньше я не бывал нигде дальше волостного села Сернура, которое с его двумя длинными улицами и несколькими каменными домами казалось мне очень большим. Кукарка была не в пример внушительнее Сернура: широкие прямые улицы, мощеные известковыми плитами тротуары, много красных кирпичных домов, среди которых есть и двухэтажные, повсюду магазины и склады.
Кукарка расположена на реке Пижме, неподалеку от впадения ее в Вятку. Это всего лишь слобода, но по величине и красоте не уступит иному уездному городу. Населяли ее, в основном, ремесленники и торговцы. Валенки, которые тут валяли, считались очень хорошими и под названием «кукарских» расходились по ярмаркам всей России. Были мастера, занимавшиеся изготовлением надгробных плит и крестов, камень для которых добывался в большой горе на берегу Вятки.
Кукарские женщины плели льняные и шелковые кружева, которые торговцы скупали и отправляли в большие города России и даже за границу.