— Кирилко! Тебя какой-то мужик спрашивает!
Я удивился, знакомых в Старом Торъяле у меня не было. Неужели кто из деревни привез весточку от матери?
В коридоре стоял и смущенно мял в руках шапку наш сосед Ефрем. У него было очень растерянное выражение лица.
— Жив еще? — поздоровался он на марийский лад.
— Живу, учусь, — ответил я.
— Учишься, значит… — сосед замолчал, потом решительно махнул рукой и сказал: — Чего уж тут таить, остался ты, Кирилко, сиротой… Померла твоя мать… Мы уж и похоронили ее…
Сердце у меня оборвалось. В памяти всплыло, как стояла мать у полевых ворот, провожая меня; вспомнилось ее морщинистое лицо, седые волосы и печальные глаза.
«Мама… мама…» — повторял я про себя.
А сосед продолжал:
— На вас недоимка большая была, так что дом ваш продали. Вещи кое-какие, посуду, тряпье я себе взял. Если надо, отдам…
Я, рыдая, вернулся в комнату.
— Что с тобой? Что случилось? — подбежал ко мне Андрей.
В комнате наступила тишина. Все смотрели на меня.
Плача, я рассказал, какую горькую весть привез мне сосед.
— Слезами горю не пособишь, — Микешка, черноусый старшекурсник, положил мне руку на плечо. — Не унывай, Кирилл, как-нибудь…
— Мы тебе, чем сумеем, поможем, — проговорил Андрей.
С улицы послышался стук колес по мерзлой земле: это уезжал наш сосед.
Приближался срок уплаты за учение. Все чаще задумывался я над тем, где бы достать денег. Ничего не придумав, решил, что меня все равно выгонят, и перестал учиться.
За невыученные уроки меня стали сечь розгами каждую субботу. Обозленный, я буйствовал, и меня снова секли.
Но самую страшную шутку я выкинул позже.
В один из вечеров мы устроили в спальне «церковную службу». Я, облаченный в свой залатанный азям, изображал попа, трое моих товарищей — дьякона, дьячка и псаломщика.
Под веселый хохот зрителей мы «правили» надоевшую церковную службу, перевирая слова молитв, вплетая грязные ругательства.
Внезапно раздался свист. Наши зрители разлетелись, как стайка воробьев. В дверях появился учитель-инспектор.
— Богохульничаете! Божье слово предали поруганию! — возмущенно закричал инспектор и, схватив меня за волосы, принялся трясти из стороны в сторону. — Денег за учебу не платишь, а над церковной службой издеваешься!
Избив меня, инспектор накинулся на других участников представления.
На следующий день меня вызвали в канцелярию.
Я пришел. В канцелярии сидело все наше училищное начальство и поп из церкви.
— Рассказывай, что вы натворили в церкви? — сурово спросил начальник училища.
— Видишь это? — Поп взял с окна пустую бутылку и показал мне.
Я стоял молча. Да и что скажешь? Все понятно и так.
В прошлую субботу, когда я был дежурным по церкви, мы убирали алтарь, нашли там бутылку сладкого церковного вина, вино выпили, а в бутылку налили воды.
Меня и трех моих друзей, участвовавших в представлении, выгнали из школы, как объявили нам, «за оскорбление божиего имени и надругательства над церковной службой».
Я снова очутился на дороге с котомкой за плечами.
По правде говоря, в душе я даже радовался, что меня выгнали из школы: не по сердцу мне было такое учение.
«Велик мир, — думал я, — ведь есть где-то и мое счастье».
И пошел я на поиски своего счастья.
Деревня за деревней оставались позади. Так я вновь пришел в Кукарку. Если, попав сюда в первый раз, я удивлялся красивым домам, а в душе моей была надежда попасть в семинарию, то сейчас я мечтал о том, куда бы приткнуться, как бы только не помереть с голоду. Может, постою на церковной паперти, пособираю как нищий; может, наймусь куда в мастерскую или лавку.
В Кукарке пять каменных церквей. На самом берегу Пижмы стоит собор с колокольней, немного подальше — обширная площадь, гостиные ряды, лавки и магазины. Даже на близлежащих улицах почти в каждом доме лавки, постоялые дворы и склады товаров.
Было морозное утро. Я продрог и обессилел от голода. На дверях каменного двухэтажного дома вижу листок бумаги. На нем было написано, что нужен бухгалтер. Я не знал, что такое бухгалтер, но подумал, что, может быть, меня возьмут, и вошел в магазин.
— Меня не возьмете бухгалтером? — спросил я приказчика, жующего булку.
Приказчик удивленно посмотрел на меня и громко расхохотался:
— Ты? Бухгалтер? Да ты сопли как следует подтереть не умеешь! Тоже нашелся — бухгалтер!
У меня из глаз потекли слезы, я повернулся и пошел к двери.
— Мальчик, стой! Вдруг кто-то окликнул меня.