Лето 1919 года. Я — командир продотряда.
Вступив в ряды Красной Армии, я в первые же дни повстречал в нашем добровольческом отряде своего приятеля по Кукарке Гаврилку.
Он очень изменился, вырос, возмужал, стал говорить басом. Ничего не осталось в нем от наивного, суеверного паренька. Все мои распоряжения он выполнял деловито и толково, словно всю жизнь только тем и занимался, что искал спрятанный кулаками хлеб, ловил дезертиров и обезвреживал бандитские банды.
Однажды в середине июля в волостное село, где остановился наш отряд, прибежал мужик. Лицо в кровоподтеках, рубаха разорвана.
— Помогите, товарищи красноармейцы! — едва не плачет мужик. — Бандиты в деревню ворвались, меня вот избили, а Петра, нашего коммуниста, до смерти убили!..
Как раз в тот день от этого самого Петра успело поступить к нам донесение, что кулаки в их деревне прячут хлеб. Петра я хорошо знал. Это был бедный, чахоточный сапожник, в семнадцатом году вернувшийся в деревню с каторги. В своей деревне он организовал ячейку сочувствующих партии большевиков, возглавил комбед и не давал покою местным кулакам. И вот они рассчитались с ним руками бандитов. Мужик рассказал, что всего бандитов человек десять, кулаки встретили их очень радушно, хорошо угостили и напоили самогоном.
Не долго думая, мы оседлали коней и помчались в деревню. Дело было к ночи, но бандиты еще не спали. Собравшись в одном доме, они шумно пировали. Из раскрытых окон неслись пьяные крики, кто-то лихо играл на гармошке «Камаринскую».
Я оставил Гаврилку с тремя бойцами возле крыльца, сам с остальными ворвался в избу.
Наше появление было настолько внезапным, что бандиты растерялись и не оказали никакого сопротивления. Только двое из них метнулись к двери, через сени выбежали на крыльцо и скрылись в ночном мраке. Вслед им грохнуло несколько выстрелов. Из темноты донесся короткий крик, потом кто-то взвыл диким голосом, и все стихло…
Главарь банды, рыжеусый толстяк был так пьян, что с трудом понимал происходящее. Он тупо смотрел на наши вскинутые винтовки и грязно ругался. Другие, понимая, что влипли, понуро повесили головы.
Хозяин дома, худой и жилистый старик, смотрел на нас угрюмо.
— Ну что, доразбойничались? — гневно и презрительно глядя на бандитов, сказал высокий матрос, самый старший по возрасту в нашем отряде. — Теперь придется расплачиваться за все! За всех!
Арестованных заперли в амбар.
Гаврилка отозвал меня и сказал, что он со своими ребятами подстрелил обоих пытавшихся скрыться бандитов.
— Ты знаешь, кто это был? — спросил Гаврилка. — Ни за что не угадаешь…
— Кто же?
— Один — Ферапонтыч! Помнишь, пекарь из сушечной? А второй — сынок купца Соломкина. У садовой калитки оба лежат. Отвоевались.
Наутро, едва рассвело, мы принялись разыскивать припрятанный хлеб. Сначала добром спросили у кулака-хозяина, где у него спрятан хлеб. Но старик, волком взглянув из-под насупленных бровей, прохрипел в ответ:
— Нету у меня хлеба! Сам голодный сижу.
Продотрядовцы принялись за поиски. Обшарили все, что можно — заглянули и в баню, и в погреб, и в амбар и на подловку — хлеба не было!
И тут я обратил внимание, что куры, сбившись в кучку под крыльцом, что-то старательно выклевывают из земли. Я подошел к крыльцу, наклонился и, приглядевшись, заметил на темной, как будто свежевзрытой земле, несколько ярко-желтых зерен.
— Есть! — обрадованно закричал я. — Снимайте, ребята, половые доски в сенях! Под сенями должен быть тайник.
Красноармейцы кинулись в сени. Затрещали отдираемые доски, и скоро во двор донесся торжествующий возглас:
— Хлеб! Сорок мешков! И еще сорок — в огороде!..
В это самое время старик-хозяин схватил стоявшую у крыльца лопату и подскочил ко мне. Я не успел увернуться, и страшной силой удар обрушился на мою голову. Земля колесом завертелась у меня перед глазами, и я потерял сознание…