В стране очанов Хабаров решил останавливаться на зимовку. В самом деле, понятно, что плыть дальше, когда по реке вот-вот пойдет ледяная шуга – не самая лучшая затея. Была и проблемка. Дючеры, как и дауры, пахали землю, сеяли хлеб, разводили всякие огородные дела, держали скота изрядно. А вот очаны были рыболовы и охотники, никакого другого хозяйства не вели. Разве только травки и коренья по тайге собирали. Всё же мы изрядно к северу забрались, здесь земля родит не особенно.
Словом, пристали к берегу. Струги вытащили и на горку затянули. Стали на горке рубить острог. Даже не острог, а, скорее, зимовье. Нарубили крепких сосен, набили столбов, к столбам закрепили изгородь, ворота сладили, башню сторожевую поставили. Острожек небольшой, где-то метров тридцать или, как тогда говорили, полста шагов. Внутри амбар для припасов, избу для ясака, приказчикову избу поставили. Да и всё. Остальные селились за стенами.
В принципе, мне это опять очень не нравилось. Похоже, что я превращаюсь в брюзгу. Стоит обратиться к штатному психологу. Ну, когда они появятся. Пока же всё было как-то совсем не по фэншуй. За такими домами нападающим прятаться – самое милое дело. Но рубить большой острог, с башнями и раскатами – тоже не очень веселое занятие. Тем более что Хабаров на второй же день отправил чуть не половину казаков малыми отрядами по местным улусам за ясаком. Чувствовал я себя капитаном Смоллеттом из мультика про остров сокровищ: мне всё не нравилось.
Но принцип, что лучше плохая голова, чем две, спорящие друг с другом, решил не нарушать. На всякий случай я держал всех своих пушкарей, как сказал бы наш сержант в годы срочной службы, в состоянии повышенной боевой готовности. Пушки выкатил на пригорок, чтобы в любую сторону их сразу же направить, поблизости велел положить порох, ядра, картечь. Только двоих из десятка отпустил строить нам общую избу.
Сам же только и делал, что смотрел, в порядке ли у моих мушкеты, сабли, топоры. Казаки только посмеивались, но недолго. Еще только заканчивали городить острожную стену, как на Амуре показались огромные лодки с людьми, явно не мирно настроенными, а из лесу выбежало множество людей. Вооружены они были кто чем.
К счастью, мой психоз хоть частично передался остальным и даже Хабарову. Все, оставшиеся в еще недостроенном остроге, успели укрыться за стеной и зарядить ружья.
Мои молодцы особенно отличились. Сразу успели выстрелить по подступающим к берегу лодкам. Еще немного, и те ушли бы под крутой бережок, и всё – мертвая зона. А так из трех лодок две изрядно проредили от избыточных пассажиров, а одну и вовсе к рыбкам отправили. Оставшиеся стали быстро грести на противоположный берег. Мы же успели еще и пушки перезарядить.
Тем временем все оставшиеся казаки палили в наступающих противников. Те пытались укрыться в овражках, но выходило плохо. Уже изрядно павших было видно на поле. У нас тоже были раненые: не все безболезненно добрались до ограды. Ранения нетяжелые, но приятного мало. Погиб, пробитый стрелой, илимский казак Никифор Ермолаев. Жалко. Он был отменным стрелком, да и мужик невредный.
Но дючеры или еще кто уже притормозили, а после того, как мы еще раз разрядили пушки, на этот раз в сторону леса, те просто побежали. Хабаров взял с собой семь десятков казаков и пошел на вылазку.
Мы остались в крепости. Дючеров гнали до самого леса. Захватили десятка три пленных.
После боя расспросили. Это были те самые дючеры, что шли за нами еще от реки Шингола. С ними их очанские данники. Всего, по словам пленных, тысяча человек. Честно сказать, думаю, что намного меньше. Побили мы в тот раз, наверное, сотни полторы. Остальные рассеялись.
На следующий же день, когда наши еще не совсем отошли от схватки, к берегу причалила лодка. Сидящие в ней четыре мужика громко кричали на своем языке, всеми силами показывая, что идут с миром. Пустили их к острогу. Оказалось, посланцы от очанского князя Кечи. А в лодке – соболя и рыба для выкупа пленных.
Хабаров вышел к посланцам. Дары принял. Велел вывести пленных. Сказал, что отпустит их, но князь Кечи должен дать шерть государю и принести ясак. Про ясак спорили долго, но, в конце концов, пришли к договору. Переговорщики с пленными отбыли, а мы вернулись к своим делам.
Всю зиму прожили спокойно. Я уже начинал думать, что мои мрачные предчувствия связаны с чем-нибудь погодным или с тем, что почти весь поход я ограничивал себя в общении с прекрасным полом. Как-то спать с испуганными пленницами меня не прикалывало, а ничего другого не было. Если в Усть-Куте и Якутске что-то перепадало, то в походе – сплошной облом.