Короче говоря, жили и поживали. Хабаров рассылал отряды для сбора ясака, искал выходы на местных инородцев, которые с дючерами сильно не дружили. Я развлекался на свой лад. С едой было не очень. Хлебных запасов оставалось всё меньше, как и крупы всякой. Туши закопченных свиней и барашков, что добыли у дючеров, мы уже подъели, на зверье местные леса были небогаты: всё же северное местечко. В основном питались рыбой.
Вот я и соорудил шарабан. Не в том смысле что колымагу, а в смысле коптильню для рыбы. Сам ел, друзей угощал. Ели так, что за уши не оттянешь. И рыбка не абы какая – калужка, такая большая, большая осетрина. Из нее же готовил соленья на скорую руку, типа байкальского сугудая или нанайской талы. Всё разнообразие. Поблизости дикая черемша росла, папоротник. Тоже вещь.
Короче говоря, заделался поваром. Популярность моя взлетела до небес: пожрать-то вкусно все любят. Впрочем, ни про кузню, ни про пушки я не забывал. Всё-таки вокруг нас хоть и замиренные, но совсем не дружественные племена.
Хабаров был доволен: ясак и добыча выходили едва ли не больше, чем у дауров. Правда, в основном шли меха. Но меха – штука дорогая. Доволен он был и тем, что нашел улус народа бираров, врагов дючеров. Те приходили к острогу, долго говорили с помощью толмача с Хабаровым. Тот им тоже защиту обещал за шерть. Довольны были и люди: покойно, вольно. Землянки стали обустраивать. Не землянки, а полные хоромы выходили. И печи складывали, и очаги. Кто как мог.
А вокруг… Река огромная, другой берег только темной ниточкой на горизонте. Близ острога снег на солнце искрится. Это вам не серая и темная европейская зима. Здесь, конечно, морознее, но и ярче, светлее.
И всё же у меня на душе было неспокойно. Вроде бы всё хорошо, а не хорошо. Сны стали сниться опять странные. И причем одни и те же: скачет на наш острог конная орда, копья опустили, иные из ружей стреляют. А казаки к острогу никак не успевают. Падают, гибнут, криком исходят. А я всё никак пушку повернуть не могу. Как тормозит меня кто-то. Старик опять приснился. Стоит такой важный, как будто еще больше вырос. Смотрит на меня и говорит: «Пушки всегда готовыми держи. Беда идет».
Не выдержал я. Долго говорили с Хабаровым, даже на повышенные тона перешли с посланиями к матушкам. Кое-как убедил его, чтобы всё время на сторожевой башне человек был, а один десяток был в остроге наготове с заряженными ружьями по паре на каждого. Хабаров решил, что коли мне блажь втемяшилась, то сам я и должен людей уговорить в карауле стоять.
Эх, хорошо солдатским командирам: приказал – выполнили. А тут вольница казацкая. Не приказывать, а убеждать нужно, авторитетом давить. Авторитетом давить я пока только учусь. Потому просто рассказал казакам, что дючеры могут напасть в любой момент, а рядом богдойцы, которые тоже напасть могут. Про вещие сны рассказал.
Хоть и не суеверный народ казаки, а, похоже, сумел я их убедить. Когда сам веришь, убедительно говорить просто. Стали хоть как-то беречься. А там и зима на убыль пошла. Не весна, март здесь еще совсем зимний, но всё морозы поменьше, день подлиннее.
Случилось всё в конце марта, как раз под настоящую весну. Ранним утром, когда большая часть казаков еще спали, раздался крик дозорного на башне: «Братцы, вставайте! Враги!»
Я, как обычно, ночевал с пушкарями. И как обычно, старался все свои боевые приблуды держать поблизости, на всякий пожарный. Лучше быть живым параноиком, чем мертвым дзеном. Почти мгновенно надел бронь, сапоги, схватил ружье, саблю и выскочил из избы. Тут же в косяк впилась стрела.
Ох, матушки! Со стороны высокого берега к нам неслась та самая лава. Всё как во сне. Брони сверкают, кто-то из луков бьет, а кто-то и из пищалей, пики у многих. Возле домов в слободке уже лежало несколько тел, пробитых выстрелами. Кое-как растолкал пушкарей, и мы вместе побежали к острогу, прячась за стенами. Бежали все. Кто-то в брони, а иные и в одних рубахах, с полным непониманием происходящего.
На наше счастье, в этот момент со стен выстрелили пищали. Потом еще раз. Конные, серьезно отличающиеся от толпы дючеров, которые штурмовали городок по осени, стали приостанавливаться.
Уф, добежали! Казаки принялись резво заскакивать кто в ворота, а кто и через изгородь. К тому времени из оружной избы раздавали пищали, порох, свинец. Всё же выучка – великое дело. Уже через пять-семь минут к бойницам подошли новые стрелки и дали залп из множества пищалей. Ну как множества, штук из пятидесяти, сколько успели зарядить. Мы со своими пушками оказались не при делах. Как-то не дошли руки сделать раскаты, чтобы пушки могли бить через стену. А рушить собственную стену сильно не хотелось.