Прибыл купец из Тобольска. Просит разрешения лавку открыть, оставить приказчика. Тоже дело хорошее. Конечно, Хабаровы – наши главные партнеры. Но еще один купец с его товаром лишним не будет.
Хорошего было много. Но было и не очень хорошее. Пришло письмо от Ерофея. Суд идет, конца ему не видно. Кого-то из судей удалось умаслить дарами, а кого-то и нет. Против него давят важные люди, все дела на кривую сторону поворачивают. Собирался государь войско отправить в Приамурье, но теперь войска не будет.
Просил Хабаров посылать больше товаров Никифору, а ему отправить серебро для мзды судейским. Подумав, решили выделить триста рублей, с гонцом отправить Никифору. Войсковая казна стерпит. Теперь в ней уже пять тысяч серебром, да и просто белого металла немало. Хватит и воеводе отправить, и казакам жалование раздать, и на бублики останется.
Было совсем нехорошее и неожиданное. Вести о богатом и хлебородном Приамурье привлекали не только казаков, пашенных крестьян и мастеровых. Пришли и лихие люди. На большие караваны с охраной не нападали. Зато налетали на наши деревеньки, даурские улусы, грабили и убивали охотников. При появлении вооруженного отряда сразу сбегали. Бой не принимали. Найти их пока не выходило. Это было очень нехорошо. Дауры, да и крестьяне, платили за защиту. Мы же пока им ее обеспечить не могли. Так дело не пойдет.
Бандиты меня встревожили больше всего. Так, что даже веселье после того в жилу не шло. Даже весть, что Клим с помощниками смог сверлильный и шлифовальный станок на реке поставить, к новому колесу приспособить, обрадовала не так, как могла бы.
Кое-как досидел до ночи. Потом долго метался по кровати. Эти гады даже не понимают, что не просто кого-то грабят, что, конечно, плохо само по себе, но рушат всю мою идею создания земли свободной и безопасной.
Тут еще Макар отчудил. Сразу после прибытия куда-то пропал. Потом прибежал весь одуревший. Повел меня за него девку-крестьянку сватать. И что, пришлось идти. Потом еще сидеть пить, веселиться. А в голове только эти бандиты и сидели.
Хотя заснул поздно, встал с первыми петухами. Наскоро умылся, оделся и позвал Гришку. Попросил найти даура из тех, что с нашими сроднились. Искал долго. Видимо, бегал по деревням. Не самый ближний путь. Но вернулся с даурским мужиком. Звали того Ерден. На их языке – «драгоценный». Ну, поглядим, что тут у нас за бриллиант прячется. Как положено, осведомился о здоровье, о благополучии семьи и рода, потом и к делу перешел.
– Пришли, – говорю, – в наши земли худые люди. Нападают на наших и на ваших людей, убивают, а потом сбегают. Поймать их не можем. Вы здесь местные. Каждую тропку знаете, каждый ручей. Скажи всем своим, что в деревне живут, и тем, кто ясак платит, что тот, кто укажет, где враги прячутся, получит лучший меч, который сам выкую, золотую монету, и семья его год ясак платить не будет. Мне же он станет близким другом.
Даур помолчал. Неприлично у них сразу отвечать, тем более сразу соглашаться. Серьезный человек подумать должен.
– Хорошо, – говорит, – я передам. Этих людей мы найдем. А ты их убьешь. Ты сильный. Тебя дух реки любит.
Ну, за духа отдельное спасибо. А в остальном – будем надеяться. На том и распрощались. Оставалось только ждать. Вот уж чего я не люблю, так это ждать впустую. Походил по комнате. Легче не стало.
Пошел к Макару, благо его дом был недалеко. Впрочем, городишко маленький, здесь всё недалеко. Он едва встал, сидел пил никанскую настойку – так казаки называли чай. Отходил от вчерашних посиделок. Вот молодец парень. И в походы все вместе ходим, и бойцов своих, теперь уже целую сотню, учит. А успел среди переселенцев невесту найти. Не Венера Милосская, но вполне справная баба. Хозяйка, говорят, ладная. Его явно любит и гордится им. Не то, что я, головка от пылесоса. Ладно. Хватит завидовать чужому счастью. По делу шел.
Ох, вчера погуляли. Дружки-то сразу за чарочку. А я с отрезом шелковым да колечком заветным к Глашеньке. Отвел ее в сторонку, за руку взял, колечко на палец надел. «Нету, – говорю, – мочи моей терпеть. Походы мои никак не кончаются, а сердце болит. Пойдешь, – спрашиваю, – за меня замуж?»
Она глазки в землю. Покраснела так, всё платок теребит. Отвечает: «Ежели батюшка дозволит, то пойду». Говорю: «А люб я тебе?» Она совсем красная стала. Говорит: «Люб» – да обняла так, что я аж отрез шелковый, что для нее нес, выронил.
Тут меня и совсем проняло. Подхватился я, и бегом в городок. Там наши все в приказной избе сидят, думу думают. Мне бы с ними думать, а сил нет.
Взял я Кузнеца за грудки, да и говорю: «Ты мне друг?» Он глаза выпучил. «Друг, – говорит. – Ты чего такой? Садись, тут дело есть важное». А я ему говорю: «Завтра все дела. А сейчас пойдете мне невесту сватать».